— Часики… — Деревнин внимательно разглядел находку. — У них гайтан и кисть серебряные, ворворка жемчужная.
— На шее, что ли, носить? — удивился Данилка.
— Сдается, что так. Ну, как в сказке — три пуда жемчуга! Все это добро до обеда не счесть…
Деревнин потянул за край и вытащил что-то вроде куска белой бугорчатой ткани.
— Ожерелье жемчужное! Пиши — в два вершка шириной, низано в рефид, четыре пуговицы золотые… Или золоченые? Не разобрать. Еще ожерелье, еще… И с изумрудами! Ворворки жемчужные — с девичьих косников или с боярских стульев, не понять…
— Откуда у инокинь дорогие косники? — спросил Данилка. — Им же не подобает.
— Им-то не подобает, да тот, кто их порешил, мог в котел и другой своей добычи подсыпать, — объяснил подьячий.
— Видать, те налетчики обет дали — брать лишь жемчуг! — догадался Богдан. — А что? Не так уж и глупо.
— А тут уж чуть ли не россыпью, — заглянув в котел, заметил Семейка. — Доставай, Гаврила Михайлович!
Деревнин вынул полоску шириной в вершок, снизанную шахматным порядком.
— Что это? — спросил Данилка.
— А это уж спорки пошли. Которое — запястье от станового кафтана, которая сетка — с ворворки спорок, и прочее… — Деревнин стал раскапывать жемчужные залежи да вдруг дернулся, сунул палец в рот и отсосал капельку крови. — Тьфу, будь ты неладна!
— Кусается? — развеселился Богдан.
— Да там занозки, какими бабы убрусы на голове закалывают! Все с жемчужными головками!
— Переперки, что ли?
— Да не все ли тебе равно? Моя Марковна их занозками зовет, дочка — переперками, мало ли что эти бабы еще вздумают!
— Ты это Игнашке Серебрянику скажи, — посоветовал Богдан. — Человек в год окладу семь рублей жалованья получает да кормовых по шесть денег на день и пишется в Серебряной палате переперщиком, он их сотнями мастерит. Знаешь, сколько верховым боярыням и прочему бабью этого добра надобно?
— Да что вы все про баб? — возмутился Данилка. — Давайте дальше котел разбирать!
Деревнин потянул и достал странное — вроде и широкое ожерелье, да кривое, и с одного краю большая дорогая серьга подвешена.
— Порвалось, что ли? — удивился он.
Но кончиков нитей, с которых ссыпался бы крупный жемчуг, не обнаружилось.
— Что за диковина? — Желвак тоже внимательно разглядел находку.
— Нехристи вы! — сказал дотоле молчавший Тимофей, забрал у Богдана странноватое ожерелье и благоговейно приложился к нему устами. — Все еще не догадались?
Конюхи и Деревнин принялись переглядываться и пожимать плечами.
— Обетная работа это, я такие в обителях видывал, — объяснил Озорной. — На иных образах оклады из золота и серебра с припаянными каменьями, а иным женки из жемчуга нижут и прикрепляют. Это Матушки-Богородицы нимб!
— Что же серьга одна?
— А на иконе голова Матушкина вот так, бочком, повернута, одно ушко лишь и видно. Вот и нимб так снизали, чтобы намалеванный прикрыть.
— И то верно…
С кладом возились, пока в животах не забурчало. Опись вышла знатная — на двенадцати листах.
— Ну так что же, делим? — Подьячий только что слюни не ронял. — Кто самый младший — бери для почину!
И указал на кучу жемчуга, раскинувшуюся посреди епанчи.
Данилка выбрал перстенек с белой финифтью и лазоревым яхонтом.
— Что так-то? — спросил Деревнин. — Этот перстень рублей в шесть, хоть бы другой взял — вон, с червчатым яхонтом и чернью, а то хочешь — запону золотую возьми.
— Да мне этот полюбился… — Парень смотрел на самоцветы в недоумении. Он понимал великую цену клада и в то же время словно ангел-хранитель удерживал его руки.
— Ты, Богдан, прости, не знаю, как по батюшке?
Желвак приподнялся на локте.
— А так по батюшке, что как пошлю я тебя сейчас по матушке, что…
— Ты что, Богдаш? Ты что, свет? — перебил его Семейка. — Он же не со зла!
— Знаю я — не со зла…
Тимофей, который все это время усердно думал, вдруг сгреб края епанчи и сделал большой узел с ушами.
— Этот жемчуг кровью полит, счастья он никому не принесет, — сказал он. — Коли делить, так вам свои доли — в ближайший храм отнести и заказать молебны всем во здравие. А коли изволите мне мою долю выдать, я ее к Троице-Сергию свезу, пусть будет за меня вкладом.
Семейка и Богдаш тревожно переглянулись. Уже не впервые Озорной собирался надеть на буйную голову клобук.
— Нет, — сказал Богдан, и сказал твердо. — Делить мы ничего не станем, а все разом в Божий храм отдадим. Пусть там тот жемчуг от крови очищается.
— Можно и так, — согласился Семейка.
— Быть по сему! — подтвердил Данилка.
И сразу на душе полегчало!
— Да что ж вы святее патриарха быть задумали? — удивился Деревнин. — Ну, пожертвуйте на храм половину! А половину-то поделим меж собой!
— Это он к тому клонит, что свою долю получить желает, — догадался Желвак. — Что, светы, оплатим подьячему его труды?
— Он этой ночью такое сотворил, что сто грехов с него спадут, — одобрил убийство кладознатца Семейка.
— Коли рука у него подымется взять церковное добро, из-за которого невинные люди погибали, пусть берет, сколько зачерпнется, — таково было мнение Тимофея.
— И церковь-то за услуги платит, — напомнил Гаврила Михайлович.
