Государевы конюхи полностью

— Умен дьяк, — сказал Богдан. — С ним-то договориться несложно — с нашим крапивным семенем что делать станем?

Работы на конюшне накопилось, и следовало ждать от Бухвостова немалого крика. Да и дед Акишев тоже не промах, когда чужое безделье отметить надобно.

— А я жемчужинку припас, — отвечал Семейка. — От ворворки, что ли, отвалилась. А жемчуг-то бурмицкий, не какой-нибудь семенной. Вот ему и поднесем.

— Пошли, Данила, — Тимофей приобнял парня и повел его к задворкам, туда, где, подальше от прекрасных деревянных теремов Коломенского, украшенных дивной резьбой, разместились службы.

Договариваться с Бухвостовым послали Семейку. Данила сразу взялся за работу. Государевых коней полагалось купать ежедневно, зимой — мыть теплой водой с мылом, летом — прохладной. Проделывать это лучше вдвоем, и, как ни торопись, а за час более пяти-шести никак не получается.

— С тебя, что ли, начать? — спросил Данилка Голована.

Тот оторвался от кормушки, поглядел косо и ушами показал: слышу, понимаю, не одобряю.

— Горе ты мое, — привычно и уже почти беззлобно сказал ему Данилка. — Долго ты мою кровушку хлебать будешь, аспид?

Бахмат так решительно качнул башкой, что даже человеческое «да» — и то бы с такой внушительностью не прозвучало.

— И ведь не уездить тебя ничем! — продолжал речь Данилка. — Казалось бы, набегался, наскакался, дурную свою башку должен ниже колен нести! Ан нет же! Того гляди, потолок затылком прошибешь!

Раньше парень только слыхал о том, как неутомимы бахматы, теперь же сам в этом убедился. Но гордый вид Голована вдруг навел его на совершенно неожиданную мысль.

А что, коли…

Мысль эта, раз угнездившись в упрямой голове, а упрямства в Данилке и на табун бахматов хватило бы, стала раскручиваться, развиваться и к тому привела, что некоторое время спустя парень осторожно вывел оседланного Голована из конюшенных дверей. Время было вечернее. Если исхитриться сразу же проскочить в рощу, то уже никто не увидит конного, огибающего Коломенское. А потом выехать на Ордынку — и наметом до самой Москвы!

— Стой! Куда собрался?! — окликнул Богдан.

Тяжелая мокрая рука легла на Данилкино плечо.

— К зазнобе, что ли?

Данилка молчал.

— Не пропадет и без тебя твоя Федосьица, — сказал конюх. — Толковал же тебе! Не стоит зазорная девка того, чтобы ради нее коня гонять. Веди Голована обратно.

Данилка стряхнул с плеча руку и так взглянул — рот у Богдаша сам собой приоткрылся.

Тут бы и сообразить конюху, что не в зазорной девке Федосьице дело!

— Тимоша! Семейка! — позвал Желвак помощников. — Сюда, живо!..

Конюхи, как были, так и поспешили на голос. Поскольку мытье лошадей — дело мокрое, оба были без рубах и босиком, в одних влажных портах.

— С ума, что ли, съехал? — напрямик спросил Тимофей. — Не пущу дурака!

— Батогов ему захотелось, — добавил Богдан.

А Семейка что-то сообразил.

— Повод прими, — тихонько сказал он Озорному и действительно — как-то легко отнял у Данилки повод Голована, передал Тимофею и, приобняв, повел парня куда-то туда, туда…

Данилка ждал уговоров, рассуждений, может, даже ругани, хотя гнилым словом Семейка не увлекался. Конюх молчал. В конце концов парень заговорил первым.

— Надобно мне, понимаешь?

— Понимаю. Пустое это, свет.

— Да ты знаешь ли…

— Знаю. Федосьица-то никуда не денется, так и останется на Неглинке…

Он сказал это так, что Данилка явственно услышал продолжение:

— …а та, другая, что сама нынче уйдет и ватагу свою уведет… Не надо ее догонять, свет, не надо последней встречи домогаться, как пресловутого глотка воды перед смертью!..

Данилка вздохнул.

Когда они вернулись на конюшню, Тимофей уже расседлал Голована, а Богдаш хромал из шорного чуланчика, накинув на плечи армячишко и неся что-то особо ценное под полой, прижимая это ценное прямо к сердцу.

— Давай сюда, — Семейка принял у него баклажку и оловянную стопочку. Налил, протянул Данилке…

— Быть добру! — подсказал Тимофей.

Но парень выпил молча.

Масленица была уж не за горами!

Стенька неторопливо шел по торгу, по некрутому горбу Красной площади, от родного Земского приказа к Василию Блаженному, но не прямо, а углами, норовя пройти все торговые ряды. Вот уж где он чувствовал себя как дома! Ему нравился лихой, разухабистый шум, сплавленный из выкриков и прибауток торгового люда, из громкой, но беззлобной ругани покупателей, из всяких стуков и скрипов, и этот шум был такой пестроты, что в ушах звенело.

А лица! Из-под надвинутых на брови меховых шапок и шапочек, со сверкающими глазами, с пылающими щеками, с веселыми громогласными ртами! Вот где восторгу-то — идти сквозь такую толпу, ловя взгляды молодых баб, приветствуя знакомых мужиков, наслаждаясь этим суматошным миром, без вина пьянящим, и за такое блаженство еще и денежки получать!..

Земский ярыжка Аксентьев шел по торгу хозяином. Все видели его толстую дубинку. Огреет вора — долго вор помнить будет. Все слышали его звонкий голос. Особенно женкам и девкам сладко было оглянуться на статного молодца…