Стенька вздохнул — когда еще будут по карману те бирюзовые джериды? И неторопливо направился к лавке Ермака Савельевича.
— Ну, ты горазд гулять, мы уж запирать собирались, заходи скорее! — пригласил сиделец Алешка.
— Принес? — спросил, входя, Стенька.
— Да уж принес…
Дверь за Стенькиной спиной захлопнулась. Он резко обернулся и увидел человека, которого охотнее всего встретил бы в храме Божьем на отпевании, лежащим в гробу. Это был Богдашка Желвак.
— Твою мать! — воскликнул изумленный Стенька.
— Твою мать! — повторил не менее изумленный Желвак.
— Ермак Савельевич, точно ли он за джеридами приходил? — спросил оказавшийся рядом с Желваком конюх Данила.
— Точно он. Тут ошибки нет.
— Джид персидский, стало быть, понадобился? — нехорошим голосом и с преотвратным прищуром спросил Желвак. — А ну, говори живо: кто тебя за джидом прислал?
— Никто не присылал, самому надобен! — с задором отвечал Стенька.
— Тебе?! — хором спросили Богдашка и Данила.
— Мне!
Конюхи переглянулись.
— Да ну его, дурака, — вдруг сказал Желвак. — Услыхал, поди, где-то, что есть, мол, такой персидский джид, пожелал увидеть. Он же вечно всюду нос сует…
— Нет, Богдаш, — возразил Данила. — Он неспроста джид ищет. Ты на него взгляни…
Стенька ошалел. Неужто Деревнин прав и у него на роже все как есть написано?
— Ну, взглянул…
— Врет чего-то…
Желвак фыркнул.
— Берем под белы рученьки и ведем к дьяку, — решил он, — пока тот обратно в Коломенское не ускакал. Ночевать в Москве он вроде не собирался. А тащить этого обалдуя в Коломенское — так живым не довезем, я его сам по дороге пришибу…
Сопротивляться было бесполезно.
Данила появился на конюшнях грязный, как прах, и голодный, как волк. Они таки заблудились с Настасьей в земляных норах. Когда выбрались из ловушки, визг и шум борьбы слышались совсем близко, и первое, что пришло на ум, — нечистая сила кого-то дерет. Мало ли, где у нее в Москве пристанище? Может статься, и под Кремлем — охраняют какие-нибудь сатанаилы закопанный сундук с золотом и чинят расправу над дураком, что полез тот сундук добывать.
Проплутали кум с кумой довольно долго, проголодались, наконец выбрели на одну из подземных улиц, а там уж Настасья сообразила, куда идти. Данила видел, что розыск ни к чему путному не привел, разозлился на куму и, когда она вывела его в дом своего названого деда, оставил ее одну, а сам помчался к Боровицким воротам, благо как раз стемнело и никто не видел его чумазой образины.
Дед Акишев не спал, возился в шорной и, услышав возню у водогрейного очага, взял вилы и пошел глядеть, кто там балуется. В очаге оставалось еще довольно теплой воды, Данила зачерпнул ведерко и старательно оттирал лицо и руки.
— Где ж тебя носило, чадище-исчадище?! — воскликнул дед. — И чей это на тебе кафтан?
— Ох, Назарий Петрович, не спрашивай…
— Ты где так извозился?
Данила утерся рукавом и вздохнул.
— А что, Назарий Петрович, ты на конюшнях уж полвека живешь, ты все знаешь — тут нечистая сила не водится?
— Нечистая сила? А где она тебе являлась? В каком образе? Тимофею вон голая женка мерещилась, — сообщил дед. — Насилу отвадили. Попа звали молебен служить, конюшни святить. Тебя тоже девки допекли?
— Нет, иное.
— Да говори ты толком!
— Визжало что-то под землей, возилось, словно беси воевали, — туманно отвечал Данила.
— Тьфу, я-то думал! — разочарованно воскликнул дед. — Не беси это, а барсуки.
— Какие еще барсуки?
— Такие, что под Кремлем норы роют. Зверь невелик, морда забавная, увалень. Они, бывает, ночью наружу выходят, я их видал. Шуба темная, едва и углядишь.
— Что ж они тут, посреди города, поселились? — спросил ошарашенный Данила.
— А чего ж им тут не жить? Они норы роют, им под Кремлем привольно. Едят мелкую живность, а у нас тут мышей — сам знаешь, особливо у Житного двора. Так коты поверху охотятся, а барсучишки — те под землей. Одно плохо — на зиму спать ложатся, как медведи.
— И выходят наружу? — переспросил Данила.
— Выходят, у них уж места есть. Они умные, в кустах прячутся.
— А человек может барсучьей норой проползти?
— Вряд ли. Хотя вылезть в барсучью дыру может, коли рыхлую землю разгребет. Да ты что, в охотники собрался? Не дури, барсучий мех не в цене, грубый. Откуда там, под землей, хорошему быть?
— Не может быть, чтобы барсуки такой шум подняли…
— Они еще почище шумят — когда у них гон. Это тебе еще повезло… Погоди-ка, дитятко! Где это ты барсуков слушал?
Данила смутился.
— Ты куда лазил?
Ответить было нечего. Врать Данила не любил, а правду сказать — дед за сердце возьмется, плохо ему станет. А дед Акишев уж старенький, его беречь следует.
— Откуда ты такой чумазый приплелся, да еще и барсуки там орали? — продолжал допытываться дед.
— Я не своей волей, — пробормотал, краснея до ушей, Данила. — Это Башмаков велел…
