— А теперь ступай к нищим. Они про всех покойников знают, растолкуют тебе, где ты ночь провел. Мы за тобой издали следить будем. Ничего не бойся, мы при оружии.
Это Стенька и сам заметил — у обоих конюхов были пистоли в седельных ольстрах.
Он спешился, отдал Даниле повод Голована и пошел к храму.
Там ему нищие действительно растолковали, кто был тот престарелый покойник. И особо врать не потребовалось — Стенька всего-навсего придумал, будто некий боярин вздумал на отпевание безденежных стариков жертвовать и велел искать таковых по московским окраинам. Бояре и князья — люди богатые, иной вон богадельню за свой счет возводит, иной у себя дома до десятка убогих кормит-поит, почему бы не найтись такому, кто желает их с честью хоронить? Или же расходы на похороны возместить. Так не было ли подобных похорон в этом приходе?
Покойного дедушку звали Трефилом Огурцовым. Был он человек пьющий, сколько мог — служил в дворниках у купца Клюкина, потом его оставили жить в подклете, кормить — кормили, а в руки денег не давали. Кончина его, как шепотом сказали нищие, была не совсем христианская — молодцы, что задружились с купцом и частенько у него ночуют, из баловства напоили деда крепким ставленым медом. Он по дурости выпил сколько мог — и свалился.
— И не пожалели ставленого меда? — недоверчиво спросил Стенька. Он знал, какое это дорогое лакомство.
— Коли деньги есть, чего ж жалеть? И сам купец денежный, из сибирских украин товар возит, и гости у него богатые. Всегда нам, убогим, хорошо подают! Велят молиться за рабов Божьих, — охотно отвечал самый бойкий из нищих, — Савву, Ивана, Порфирия, Бориса, еще Ивана, Петра, еще Петра и за девку Арину. Мы и молимся.
Стенька нахмурился — имена были незнакомые.
— Клюкинский двор, стало быть? — переспросил он. — А нет ли у вас там, люди добрые, надежных знакомцев? Этак отдашь боярские деньги неведомо кому, а он их и пропьет.
— Да что ты к тому Трефишке привязался? Его купец и без твоего боярина похоронил. Ты лучше нам те деньги отдай! — шепотом загомонили нищие. — А мы за тебя помолимся!
Еле Стенька от них отвязался.
Идя к клюкинскому двору — двору обширному, обнесенному длиннейшим забором, с высокими крытыми воротами, — он придумывал новое вранье. И придумал. Постучав, объявил себя мужем огурцовской внучки. Жили-де далеко, в Клину, перебрались в Москву, и жене свет не мил — деда ей подавай! Добрые люди сказали — купец черной сотни Клюкин-де приютил.
Время было уже вечернее, Стеньку на двор не пустили. Он стал буянить, требовал тех, кто был при дедовой кончине. До того раскричался, что сам в свое родство с покойником поверил. Наконец незримый дворник, с которым он перекликался через забор, озлился и пригрозил выпустить кобелей.
Данила и Богдаш следили за клюкинскими воротами и Стенькой, как обещали, издалека.
— Как бы ворота с петель не снял, — глядя на яростного Стеньку, заметил Данила.
— Как бы на него кобелей не спустили, как на твоего Бахтияра, — буркнул Богдаш, поигрывая плетью на мизинце. — Кого они только в Земский приказ берут! Шуму-то, шуму! А для чего? Ему ж велено — тихонько походить вокруг, поглядеть, не признает ли кого…
— Гляди, калитку отворяют. Неужто впустят?
— Что он им такое мог соврать?
— Что за черт!
Они сперва не поняли, почему Стенька так резво отскочил от калитки и кинулся наутек. Вот когда раздался резкий свист и два матерых кобеля, рыжий и черный, выбежав, помчались в погоню, конюхи уже не размышляли, а хлестнули бахматов и поскакали навстречу.
Стенька был довольно далеко, но свист, подстрекавший псов, слышался прекрасно — свистал знатный мастер этого дела. Так умеют разве что ямщики — подъезжая к яму, они издали вызывают сменщика молодецким посвистом, хотя для этой надобности им выдают рожки из бычьих рогов. Но умелый свист летит не в пример дальше, да так и ехать веселей. Еще эту науку знают те портные, что шьют на большой дороге вязовыми иглами, — сиречь налетчики. Особенно любят с таким свистом из-под мостов выскакивать…
Из калитки выскочили несколько мужчин, закричали, заулюлюкали, словно на охоте. Псы нагоняли Стеньку, нагнали, рыжий кинулся на него сбоку и повалил. Стенька заорал благим матом.
Мужчины, разумеется, видели, что к воротом скачут два всадника, но не придали этому большого значения — их-то было куда больше.
— Отбивай дурака! — велел Богдаш Даниле, а сам, выхватив пистолет, послал Полкана к воротам.
Калитка была узка, в ней стоял самый из всех толстый — это Богдаш и употребил на пользу делу. Он выстрелил, толстяк с криком рухнул на колени. Куда попала пуля — Бог весть, но ведь попала же.
Пока Данила лупил сверху плетью псов, Богдаш оказался у калитки. Его расчет был верен — любители псовой травли бестолково сбились в кучу, пытаясь пропихнуть своего толстяка во двор, и галдели, как полоумные, причем трое даже не догадались повернуться — так и стояли спиной к Желваку.
