Сейчас прозвучали те самые слова, которых он сколько уж ждал! Это были мужские слова. Его, безродного, принимали к себе на равных мужики и доверяли нанести удар за свою честь.
Это было более чем счастьем!
Это окупало годы безмолвного и тупого труда.
— Пошли! — сказал Богдаш. — Такое дело обмыть надо, чтобы ладно состряпалось!
Ближайший кабак был — «Под пушками».
Там взяли большую чарку на четверых, а поскольку мелкой посуды в кабаках держать не велено, то эту одну и собрались пустить по кругу.
— Ну, стало быть, выпьем… — Богдаш поднял чарку, обвел взглядом конюхов и произнес доселе не слыханные Данилкой в застолье слова:
— Быть добру!
— Быть добру! — довольно дружно повторили конюхи и поочередно поднесли чарку к губам.
А в это самое время по улице Стрелецкой слободы шел яростный человек в распахнутом кафтане, и сразу было видно — лучше ему дорогу не заступать, собьет, растопчет!
Человек этот добежал до церкви и свернул на тропку, ведущую меж сугробов к поповскому дому.
Батюшка Кондрат уже, помолясь, собирался сесть за стол, а попадья, матушка Ненила, подхватив ухватом черный горшок-кашник, тянула его из печи, а обе поповны, Степанида и Соломия, раскидывали по застланному вышитой скатеркой столу миски с огурцами, рыжиками, капустой и прочим домашним припасом, когда во дворе залаял кобель.
— Кого там черт несет?! — возмутился батюшка Кондрат, напрочь поломав себе божественное после молитвы настроение. — Мать, ты к обеду гостей не звала?
— Да окстись, Савельич! Какие гости?
— Дома ли, хозяева? — раздалось со двора.
— Дома! — недовольно отозвался батюшка Кондрат.
Голос был вроде знакомый.
На пороге горницы встал взъерошенный человек без шапки и в распахнутом кафтане, вид имея до непристойности решительный. С таким видом разве что лесные налетчики купеческие обозы останавливают, подумал батюшка Кондрат, переглядываясь с попадьей. Она, еще не узнавая гостя, невольно выставила ему навстречу рога ухвата.
— Да это я, Стенька, сосед ваш, — лба на образа не перекрестив, хрипло сказал человек, и тут только семейство признало земского ярыжку.
Многоопытный батюшка Кондрат знал, в каких случаях мужик выскакивает из дому расхристанный и без шапки. Причина могла быть одна — человек люто полаялся с женой. Но обычно направляются на кружечный двор, заливать горе вином, сообразил батюшка Кондрат, а чтобы к священнику — это дело неожиданное, и человек, меньше проживший на свете, подумал бы, пожалуй, что началось исправление нравов. Батюшка же Кондрат имел от роду сорок пять лет и знал, что не все так благолепно, как хотелось бы.
— Ну и какая во мне нужда, соседушка?
Стенька вздохнул и рухнул на колени.
— Хоть кнутом, хоть батогами! — взорал он, да так, что поповны спрятались за угол изразцовой печки. — Хоть дрыном! Да только вбей в меня проклятую грамоту!
И, окончательно ошалев, со всей дури треснулся лбом об пол.
Удар получился двойной — одновременно изумленная попадья выронила тяжелый ухват.
Поповны взвизгнули.
— Дивны дела твои, Господи, — невозмутимо сказал батюшка Кондрат. — Завтра приступим, чадо, или как?
— Завтра… — обреченно отвечал Стенька.
— Мы их баранками зовем, — негромко объяснял Семейка, показывая Данилке деревянные шарики, нанизанные на сыромятный ремешок. — Они коням на ноги поверх щетки от засечки навязываются…
Данилка глядел во все глаза, трогал пальцем все, что показывали, и старался не пропустить ни единого слова. Его начали понемногу учить, и это было дороже любого жалованья…
— Вот скоро распутица кончится, дороги просохнут, и можно будет опять ездить, — пообещал Семейка.
И точно — после не слишком холодной зимы весна была ранняя.
Но урок был прерван — по проходу меж стойлами быстро шел дед Акишев.
— Где Данилка? — страшным шепотом спрашивал всех дед. — Где выблядок?..
— Да тут он, — шепотом же ответил, высунувшись, Семейка. — Данила, по твою душу!
— Да тише ты, оглашенный! — яростно потребовал дед. — А ты, сучий сын, единым духом — в Разбойный приказ! Что ты там еще натворил?
Данилка вышел и тут же был крепко прихвачен за руку. Дед молча, не дав ему и шубейки на плечи накинуть, поволок его прочь с конюшни. Парень, ни бельмеса в таком дедовом поведении не разумея, молча повлекся следом. До приказа было близко, и он еще не успел толком перепугаться, как был доставлен и сдан с рук на руки крепкому чернобородому мужику.
Дед же, неожиданно перекрестив воспитанника, поспешил прочь.
Данилку привели в помещение и велели ждать в углу на лавке. Сколько-то он посидел, слушая шум и наблюдая за суетой, и вдруг подошел пожилой угрюмый подьячий. Его борода простиралась ниже пояса, как у почтенного инока.
— Данилка Менжиков ты будешь?
— Я, — сказал, вставая и кланяясь, Данилка.
Подьячий оглядел его с недоверием.
— Молод ты больно… Ну, ступай за мной.
Он привел парня не более не менее как в Приказ тайных дел. Очевидно, о встрече была договоренность, их сразу отвели туда, где работал дьяк Дементий Минич Башмаков.
Вот этому Данилка поклонился низехонько, от всей души!
