— В утреннее-то? — Тимофей задумчиво поглядел на небо, определил положение солнца и решил: — Ин ладно, будь по-твоему! Знаю я тут одну дорожку. Кое-где придется, правда, наобум Лазаря ехать, ну да выберемся. Ясный день все же, любое дерево путь подскажет.
— Дерево? — Данилка вылупил круглые черные глазищи.
— Не знаешь? Мхом-то ствол больше с севера обрастает, а нам к югу править надо. Вот и не заблудимся.
Вскоре они свернули с наезженного пути и, сверяясь с солнцем, двинулись тропами.
Данилка впервые в жизни ехал лесом, и все ему было в диковинку. Он, сколько мог (а главным образом — сколько позволял Голован), вертелся в седле, задирал голову, пытаясь разглядеть вершины деревьев, и каждый птичий крик его озадачивал. Он не разбирал этих голосов и признал лишь сороку, которая затрещала совсем близко.
— Предупреждает кого-то, — бросил ему через плечо Тимофей. — Эх, зря я тебя послушался!
Пытаясь понять, где засела вредная птица, Данилка, в который уж раз, поднял голову.
Глаза в глаза из листвы смотрел на него медведь.
Парень ахнул, невольно рванул на себя повод и окаменел. Но зверь не трогался с места. Так и замер, глядя на Данилку внимательно и строго.
Данилка перевел дух.
— Ишь ты! Харя! — восхищенно сказал он. — Кто ж тебя, харя ты медвежья, к дереву-то привязал?
И точно — искусной резьбы морда была прилажена к стволу, чуть ли не врублена в него, на такой высоте, чтобы конному и то голову малость задрать, на нее глядя.
— Ты с кем это беседуешь? — крикнул успевший отъехать довольно далеко Тимофей. — Догоняй живо!
Данилка повернулся на голос и увидел за ветвями лишь рыжеватое впрожелт пятнышко — круп Лихого. Зеленый выгоревший зипун Озорного словно растворился в листве.
— Скачи сюда, Тимоша! Тут такое диво! — позвал товарища Данилка.
Недовольный Тимофей подъехал, увидел медвежью харю и почесал в затылке.
— Зачем это, Тимош?
— Зачем? — Тимофей огляделся по сторонам. — Ага… Глядит та харя на восход… Почти… Знак это какой-то, Данила. Может, тут клад поблизости зарыт. Разбойники-то свое добро под землю прячут и знаки оставляют. Поедем-ка прочь. Недосуг нам клады искать.
— На восток, говоришь? — Данилка повернул голову так, чтобы смотреть примерно оттуда же, откуда и медвежья харя. — Гляди — просвет меж деревьев! Только в этом месте он такой и есть!
— И что же?
— Давай поедем, поглядим!
— Ты сдурел? — строго спросил Тимофей. — И так из-за твоих репьев сколько проваландались!
Данилка настолько был увлечен своей затеей, что направил Голована в просвет меж деревьев.
Тимофеевы строгости его не больно пугали. Озорной был громогласен, грозен, суров, строг, да незлобив. Вот Желвак — другое дело. В Желваке порой удивительное злоехидство прорезалось, так словом припечатает — только держись… Желвака Данилка побаивался.
В полусотне шагов оказалась поляна. И всем бы она была хороша, и цветами богата, и, надо полагать, земляникой, да только встал Голован и головой мотнул, что, очевидно, означало — не пойду, и не проси!
— Ты чего там учуял, подлец? — спросил его Данилка.
Конь попятился.
Глазастый парень стал внимательно оглядывать поляну и увидел в зелени сероватую проплешину. Недоумевая, что бы это такое могло быть, он направил к проплешине Голована, однако именно она-то и не понравилась бахмату.
— Кончай дурью маяться! — заорал издали Озорной. — Кой черт тебя, обалдуя, туда тащит? Оставлю вот одного в лесу — выбирайся, как знаешь!
— У меня Голован дурит! — крикнул в ответ Данилка. — Встал — и ни с места.
— Погоди! Сейчас я его поучу, да и тебе достанется!
Тимофей на Лихом подъехал и посмотрел туда, куда показал пальцем Данилка.
— Гляди-ка, и Лихому тут не по себе. Ну-ка, поглядим…
Он соскочил с коня, отдал поводья Данилке и, выше колена в траве, зашагал к сероватой проплешине.
— Ну, ясное дело! Покойник тут!
— Кто?
— Да покойник же! Лежит спиной кверху. В спину ножом и ударили. Попробуй только слезть! Упустишь коней — на тебе верхом до самого Коломенского поскачу!
— Что делать будем, Тимоша? — спросил совсем растерянный Данилка.
Озорной, не отвечая, присел на корточки и попытался заглянуть мертвому в лицо. Вдруг он решительно взял тело за плечо и приподнял.
— Господи Иисусе! Да это ж Терентий Горбов!
— Знакомец?
— Знакомец…
Тимофей бережно опустил тело и выпрямился.
— Тут его оставлять негоже. Зверье обгрызет. А как везти — ума не приложу. Завернуть же не во что!
— А коли зверье еще не тронуло — стало быть, его совсем недавно?..
— Выходит, что так.
Тимофей постоял над мертвецом еще немного, ворча, что везти его, ни во что не запеленутого — и срам, и грех, и поругание…
— Да нам бы его из чащобы вытащить! — сказал наконец Данилка. — А там уж я его постерегу, а ты доедешь до ближнего двора, купишь какую-нибудь рогожу.
— Так-то, свет Терентий Афанасьевич, — горестно обратился Озорной к мертвецу. — Ел-пил ты с серебра, дорогие кафтаны нашивал, дворни у тебя сорок человек, а теперь вот грошовой рогожки нет… Так-то вот и живем, и помираем…
— Так это не простой человек? — удивился Данилка.
