«Русская Венеция» встречала вернувшегося купца и его нового приятеля, огурджинского старосту, гоготом гусей и кряканьем уток. В протоках, переполненных вешней водой, русские бабы полоскали бельё. Выше, под вётлами, теснились один к одному деревянные домики на сваях. Обведённые синей краской окошки напоминали о глазах персидских красавиц. На бударках, ловко орудуя вёслами, разъезжали рыбаки. И где-то совсем недалеко слышались ружейные выстрелы: это охотники палили по диким уткам. Кеймир растерянно оглядывал всё, что попадалось на глаза, и улыбался. Михайла хорохорился:
— Это ещё не Астрахань. Вон Астрахань! Вон — гляди! Видишь купола золотые да стены белоснежные! Вот это и есть город. А возле того собора и домик наш стоит.
Кеймир кивал и цокал языком.
— А вон, видишь, длинное зданьице? Это пристань. А это вот лабазы купеческие с разными товарами на продажу.
Михайла велел остановить катер против кремля. Выйдя на берег, подал руку Кеймиру и повёл по набережной вдоль стены, рассказывая о башнях и церквах.
Не сбавляя охоты говорить и хвастаться, купец привёл туркмена к подворью. За высоким каменным забором, посреди которого синели ворота с красным жестяным петухом на арке, стоял двухэтажный дом Герасимовых. Длинноухий спаниель завизжал и радостно залаял за калиткой, учуяв своего хозяина. Едва Михайла отворил калитку, пёс встал на задние лапы, а передние положил хозяину на грудь. Затем быстро отскочил, обнюхал незнакомого гостя и помчался к крыльцу террасы.
— Боже ты мой, Мишенька приехал! — вскрикнула старуха-мать и, бросив лукошко с водяными орехами, кинулась к сыну. Пока он лобызал её, подскочили жёны Александра и Никиты — дородные молодые купчихи в цветастых сарафанах. Здороваясь с деверьком, с любопытством оглядывали стройного широкоплечего туркмена в бараньей шапке, в шерстяном сером чекмене и юфтевых сапогах. Уловив их взгляды, Михайла пошутил:
— Хорош бычок, а? Эх, не были бы замужними— обеих бы отдал Кеймиру в гарем!
— Ай у него гарем есть?
— А как же! Дворец из серебра, крытый золотым листом, и триста жён в парчовых платьях!
— Да будя тебе врать-то!
— Не верите? Спросите у него самого!
— Ай, нам всё равно, — сказал Кеймир, стесняясь бойкости русских женщин…
— Ведите гостьюшку в хоромы, а я за мужиками сбегаю, — захлопотала старуха-мать, подбирая подол юбки и направляясь вниз, на зад зорки, к лабазам. Пока она ходила за своим стариком и сыновьями, Кей-мира проводили в комнату, где стояли кровать и стол, принесли кувшин с водой, чтобы умылся с дороги. Горничная девка стянула с него чекмень, ловко засучила рукава рубахи.
— Ай, ладно, ай, ничего, — неловко отказывался он от её помощи.
Горничная убежала, а потом снова вернулась, приглашая его в горницу, где собрались все свои. Отец и сыновья — Александр, Никита и Михайла уже сидели за столом. Тут же и женщины — старая и молодые хозяйки. Посредине стоял двадцатилитровый самовар, и весь стол был заставлен тарелками с закуской, блюдечками с чашками, вазами с конфетами и пастилой. Хозяином застолья был старик Тимофей — это Кеймир сразу понял. Младший сын в его присутствии сразу сник, потерял веселье, и вид у него был озабоченный.
— Стало быть, жив ещё Кият-ага? — спросил старик, поглядев на Кеймира, и тут же подсказал Александру, чтобы открывал бутыль с самогоном. Сам потянулся к красной наливочке.
— Живой, живой, — отозвался Кеймир, глядя с испугом, как Михайла наполняет ему стакан самогонкой.
— Согрейся, — сказал Михайла тихонько, — а то продрог небось.
— Ай, ничего, мы арака не кушит.
— Да ты что, Мишенька, впозаправду решил бусурманца упоить? — одёрнула его мать. — Я баба да и то знаю, что не пьющие они. Разве что наливочки ему. Дед, ну-ка дай сюда бутылочку! — Старуха налила в другой стакан наливки и поставила перед Кеймиром.
— Ну ладно, сыны, бабы да гость заморский, — важно произнёс старик-хозяин, — выпьемте за благо-получное возвращение да за знакомство. — Тут же он выпил большими глотками из гранёного стакана и подморгнул Кеймиру: — Пей, не бойся. Не отравишься… Сладенькая водица.
— Мы арака не кушит, — повторил Кеймир и принялся, обжигая губы, пить чай.
— Ну и ну, — засмеялся старик Тимофей.
— Аллаха чтит и нам велит, — отозвался раскрасневшийся с первого стакана Михайла и начал каламбурить: — Зря, Кеймир-хан! Водка, конечно, не солодка, но от неё и речь ходка, и баба кротка, и старуха— молодка.
— Ну, заерундил, — недовольно проворчал отец, налил ещё стакан наливки, выпил. Утерев губы и бороду рукавом, сказал:
— Ну что, Мишка? Что-то ты не похож на самого себя. Не было беды какой в дороге?
— Да какая уж беда, папаня! Разве что Багиров из пушек обстрелял, лодку на рострах расшиб. Но это бедой не назовёшь. У туркменцев вон дело лихо…
— Ну-ну! Шутки шутить будем потом. Сначала доложи — хорошо ли сбыл товар? Много ли добра в дом привёз?
Михайла посмотрел на отца тревожными глазами, опустил голову.
— Ну, чего смолк? — повысил голос отец.
— А что говорить-то. Не о чём говорить… Отдал всю муку в долг и всю утварь хозяйскую. Туго им там… И жрать нечего, и жить не в чём.
