Историческая фантасмагория Эдуарда Дворкина отсылает читателя в причудливо трансформированную действительность предреволюционной России. В этой действительности Владимиру Ленину не удается возглавить революционное движение, поскольку его устраняет более молодой и решительный конкурент. На фоне этой коллизии гений от музыки Скрябин то и дело попадает в опасные ситуации, из которых его неизменно вытаскивает верный друг и великий мыслитель Плеханов — личность, сильная не только духом, но и телом.
«Какие задачи! Какой план! Какая сила и какой склад!»
Великий Композитор парил ноги.
Снизу шло размягчающее, обволакивающее тепло, мысль работала вяло, не для биографов.
«Надо же, какие
Большие стенные часы гулко пробили шесть. Обыкновенно в это время ему работалось лучше всего, и именно на срединную часть вечера он оставлял для окончательной правки все наиболее трудные пассажи, но заведенный порядок относился к старой квартире…
Дом в Морошковом переулке был заселен людьми, далекими от прекрасного, и имел тонкие перегородки. Великий Композитор был хрупок и мал ростом, но музыку рождал громкую, страстную, потрясающую основы. Соседи стучали в стену, жаловались в участок. Приходил пожилой околоточный, хмурил брови, неодобрительно косился на рояль, делал очередное внушение. Великий Композитор обещал играть
Противостояние художника и среды закончилось, как и должно было. В отсутствие хозяев в квартиру проникли злоумышленники, порвали струны в рояле, разбросали партитуры, оставили записку с угрозами. Потрясенный порчей любимого инструмента, Великий Композитор позволил жене перевезти имущество по новому адресу. Волхонский переулок был тих, старомоден, выходил на Кузнецкий мост и имел дома с метровыми стенами. Здесь он не мог никому
А сочинялось на Волхонке не в пример хуже. Просиживал иногда по нескольку часов кряду, тыкал беспредметно тонким надушенным пальцем в выправленную на последние деньги клавиатуру, морщился сам получавшемуся убожеству, старался не встречаться глазами с Татьяной. Пробовал по совету старика Листа парить ноги. Заваривал в тазу шалфей, китайский лимонник, лист черной смородины. Добавлял сухой горчицы, подворачивал низы домашних нанковых панталон. Кожу легонько пощипывало, ароматный пар щекотал ноздри, Великий Композитор внутренне прочищался, чувствовал себя бодрее, но не более того. Вдохновение не приходило.
Протянувши руку, он взял махровое, с кистями, полотенце, преподнесенное ему на небольшом домашнем концерте. Вытер каждый палец в отдельности. На рояль не хотелось и смотреть. Великий Композитор раздумчиво прошелся по тесноватым апартаментам, послушал воздух. Было тресканье рассыхающегося паркета, стрекотание сверчка за печкой, кран на кухне метрономно выбивал скучную пунктирную линию.
Он подошел к окну и приподнял занавеску. Женоподобный фонарь на массивном матронистом цоколе, вытянув длинную девичью шею, слегка покачивал маленькой старушечьей головкой. Подсыхающие провисшие листья прощально терлись друг о друга перед окончательным отлетом в небытие. Наружный термометр показывал приемлемую для конца лета температуру. Великий Композитор решился выйти.
Кузнецкий мост ослепил, оглушил, затолкал. Повсюду пылали разноцветные огни. По брусчатке с грохотом неслись на встречных галсах экипажи с откинутыми верхами. Гренадеры в спущенных пелеринах, бешено вращая глазами, прижимали сидевших у них на коленях размалеванных кокоток. Благовоспитанная публика спешила к «Яру». Мелькали там и сям подвыпившие мастеровые. Истошно кричали мальчишки-газетчики. Вставали на пути смиренные синелицые девочки, потупясь, говорили сладкие, волнующие непристойности, одна, в распахнутой рубашечке, изловчилась, подпрыгнула, царапнула зубами мочку уха… Лоточники в белых колпаках совали в лицо горячие пельмени, пахучий сбитень и кислые щи в тяжелых зеленых бутылях.
Обходя ловушки и препоны, он дошел до музыкального магазина Мейкова, где был абонирован на ноты, но, потянув дверь, был тут же обруган растрепанной простолюдинкой, возившей тряпкой по нечистому полу. Ретировался, встал у афишной тумбы. Аршинными буквами сообщалось о предстоящем концерте семьи виртуозов Монигетти, бьющих в восемнадцать барабанов одновременно, герр Юргенсон планировал развлечь меломанов фирменным соло на пиле, пожилые сестры Ершовы обещались исполнить на губах очередное скерцо собственного сочинения. Поверх афиш наклеены были объявленьица, которые, матерясь, срывал расторопный городовой с шашкой на витом желтом шнуре. «Продается коновязь», — успел прочесть Великий Композитор. — «Кистени и гамаши со склада в первопрестольной», «Удлиняю усы», «Транскрипции из материала заказчика»…