Телегин просто извелся, ежедневно отрывая от своего сердца по отборному школьному жеребцу. Ерофеича, лидера сармовчан, он возненавидел и не стеснялся свои чувства демонстрировать. Николай Константинович держал себя со всеми одинаково ровно и приветливо, хотя и кипел в глубине души от гнева на меркантильность дремучих деревенских жителей. Единственный, кому все было нипочем — это Алексей. Ему как жертве болота выделили отдельный номер люкс — обзорную кабину одной из фур. Там он и поселился вместе с Софи. Кабина беспилотника предназначалась для наблюдателя за грузом и была оборудована эргономичными кушетками из антибактериальной ткани, небольшим карбоновым столиком, мини-версией Самобранки и плоским телевизионным экраном. Скатерть и монитор сейчас не работали, а вот кушетки и столик никуда не делись. «И зачем я, дурак, на инженера столько лет учился? — часто приговаривал Алексей, подкладывая вторую подушку себе под голову. — Елки-фурки! Надо было экспедитором-дальнобойщиком устраиваться сразу после гимназии. Путешествовал бы по стране бесплатно, лопал бы свежую яичницу из Самобранки, смотрел бы «Пляжных амазонок» и в ус бы себе не дул. Точнее, в бороду». Софи вздыхала, глядя на русую швабру, захватившую лицо любимого, и ставила на столик вазу со свежими цветами. В их домике на колесах всегда восхитительно пахло летом и счастьем, и Николай Константинович любил бывать там по вечерам, спасаясь от отчаянного одиночества. Ему вроде и стыдно было мешать счастливой парочке, но Алексей и Софи встречали его улыбками, не давали почувствовать себя обузой.
— Так что с лошадочками, батюшка? — загудел Ерофеич из глубин своего потрепанного овечьего тулупа времен князя Владимира Рюриковича. Пахло от тулупа так, словно он с тех самых времен и не стирался. — Прибавишь?
— Ну считайте сами, дорогой господин Ерофеич, — рассудительно сказал Николай Константинович, стараясь не дышать носом. — Шесть лошадей мне нужно оставить, чтобы на лебедках поднимать вагоны вверх, строить стену. Нам тут жить еще сто тридцать дней, а лошадей у меня осталось — сколько, господин министр?
— Четыреста семьдесят, черт возьми, всего четыреста семьдесят, — мрачно ответствовал Телегин, ковыряясь в кислом салате.
— Получается, я никак не могу отдавать вам по пять лошадей в день. Давайте остановимся на двух, — предложил Николай Константинович.
— Четыре, — буркнул Ерофеич. Телегин сардонически расхохотался.
— Три — и договорились.
— Вы серьезно?! — страдальчески воскликнул Телегин. — Без ножа режете, Николай Константиныч!
Но экс-император уверенно протянул старосте руку. Ссориться с местным населением было нельзя.
Ерофеич неохотно пожал ладонь экс-императора. Потом демонстративно вытер руку о полу грязного тулупа и мстительно сказал:
— Дроля матушка Мелисса Карловна дала бы и пять лошадочек.
— Что? — очнулся Николай Константинович. Ему послышалось, или из этой нечесаной бороды и правда прозвучало имя его любимой? Именно в тот момент, когда он усиленно не думал о ней?
— Мы с матушкой Мелиссой ведаем друг друга, — Ерофеич был явно доволен произведенным эффектом. — Я ее тулупом своим укрывал в стужу лютую.
— Что? — беспомощно повторил Николай Константинович. Он не понимал, что происходит.
— Госпожа Майер приезжала в Долину вулканов этой зимой, уговаривала этих негодяев не препятствовать возведению ветровой дамбы, они же тут строителей с ума посводили, — пояснил Телегин, испепеляя Ерофеича взглядом. — А этот ухарь посмел накинуть на плечи Мелиссы Карловны свой мерзкий тулуп. Она на заседании правительства рассказывала про его наглые проделки.
Николай Константинович заставил себя промолчать и стал смотреть на отражение паруса платформы в золотистой воде. Алексей барахтался в отражении, как фотон, который попался в солнечную ловушку.
— Леля, ну хватит уже, — ласково сказала Софья, когда он в очередной раз вынырнул на поверхность. — Иди к нам, я княженики в лесу набрала, меня студенты-биологи научили. Вкусно! Давай, а то тут господин Блюментрост к корзинке основательно присоседился.
— Должен же я себя чем-то утешить, — оправдался Мустафа, — это у вас, моя милая, и любовь, и ягоды, а у меня — ни парящих вагонов, ни шоколада.
— А ты уже восхитилась моей молодецкой удалью? — строго спросил мокрый Алексей, подтягиваясь к бортику платформы.
— Мы все, все восхитились, милый. Правда, пап?
— Такую бы энергию — да на магнит наш пустить, инверсия сразу бы и произошла, — усмехнулся Николай Константинович. — Не пришлось бы тогда нам тут заниматься бурением тоннеля в адские глубины.
