Государыня и епископ полностью

— Уезжаешь? Правильно! Что тебе здесь делать? Кому ты нужен?.. А Ривка — не твоя девушка. Даже не думай! Ну что ты! Нет! Какой ты веры? Лютеранской? Ну вот! А Ривка? Иудейка! Понял? — говорил, как будто торжествовал.

Все здесь знали о всех.

Больше прощаться было не с кем. Возвратился в дом, где прожил несколько месяцев, собрал свой сундучок. Однако почтовая карета уже отправилась.

— Поедешь? — обрадовалась Зося. — Правильно. Работу сделал? Ну и молодец. Больше ты никому тут не нужен, — повторила слова Семы Баруха.

Поднялся он на рассвете. Зося уже приготовила ему завтрак и торопливо пододвигала ложки-чашки, словно опасалась, что опять задержится здесь. Вышла с ним на порог.

— Женись, женись на Лизке, — заговорщицки твердила на прощанье. — Такая девка. Ого! Всем будет хорошо. Попомнишь меня!

Место в почтовой карете досталось ему удобное, у окошка, но очень пусто было на душе. Вспоминались озабоченный обер-комендант, Семен Барух, Зося, Ривка и немой вопрос в ее глазах. О Луизе не хотелось вспоминать. Было чувство, будто что-то важное могло произойти в его жизни здесь, в Мстиславле, — не произошло.

Между прочим: говорили — те, кто рано просыпается, — что Ривка бежала на почтовую станцию изо всех сил, как раз когда отъезжала карета. Да как ей догнать тройку сытых рысаков: хромоножка ведь. Говорили, что плакала. Так кто нынче не плачет? И Луиза плакала, и Юрген в карете плакал. И мать Ривки плакала, когда узнала, что Юрген уехал. «Слава Богу, слава Богу!» — раз за разом сквозь слезы повторяла она.

А еще — на еврейской слободе — говорили: ой, на этом не закончится, что-то будет. Вы что, не знаете Ривку? С ума сойти!..

В середине Филиппова заговенья опять примчался нарочный с новым ордером: время прибытия императрицы определилось: выезд из Петербурга намечен на начало января. В связи с этим предписывалось приготовить на каждой станции, где будет ночевать императрица, три рогатые скотины, три теленка, 15 кур и 15 гусей, два пуда крупитчатой муки, один пуд коровьего масла, 500 яиц, 6 окороков, фунт чаю, полпуда кофе, бочонок сельдей, два пуда сахару, вина белого и красного по три ведра, 50 лимонов, а также пиво. Имелось к новому ордеру и пояснение: желательно, чтоб многие съестные припасы, а если можно, и все, кои в хозяйствах дворянских имеются и малого им стоют, не были покупаемы, да и покупать зазорно, а даны б были из домов дворянских безденежно, яко то: волы, птицы, бараны… и все подобное.

Выполнить сие распоряжение поручили гильдейскому старосте Рогу, чем он оказался весьма недоволен.

— Зачем столько говяды? — ворчал он. — А куры-гуси? А пуд коровьего масла — зачем? А сельди бочку?.. Что они, неделю здесь жить будут?

— Может, и неделю, коли понравится, — сказал Радкевич.

— Куры и гуси для свиты, то бишь для окольных государыни, — предположил Волк-Леванович. — Гляди, свита человек тридцать будет, а может, и больше. Телята тоже для них. Говяда, понимаю, для мужиков. Их много будет, человек по пять на каждого пана-господина, а может, и больше… Селедцы тоже для мужиков. Пуд масла на всех — это не много.

— А кофей? Где я возьму полпуда? А лимоны? Я их в жизни в глаза не видел. В Могилев ехать доведется за кофеем и лимонами.

Кроме того, в знак усердия население уездных городов обязывалось встречать императрицу хлебом, вином и фруктами лучшего вида в сосудах, к тому нарочно приготовленных и прилично украшенных, а также музыкой, барабанным боем, ружейной пальбой. Богадельни и винокурни, от которых распространяется смрадный запах, перевести в отдаленные от шествия места. Монастырскую братию запереть в кельях, чтобы монашествующие обоего пола по городам отнюдь не шатались, но всяк в своих монастырях при послушании всякой трезвости и исправности пребывание имели, и не сидели в разодранном одеянии.