— Взял, — тихо ответил, сжимая бумажку в потной руке.
У оврага, кроме них, никого не было, но влажный и мятый рублик он вручил ей, словно прилюдно, тайно, из ладони в ладонь. Юлька, однако, сразу же развернула его, разгладила и поднесла к глазам, — удовлетворение и согласие отразилось на лице.
— Ты не бойся, — повторила, — дома у меня никого, одна живу. Маму я похоронила, а брат далеко. В Сибири он, украл у купца валенки, не успел поносить.
Все так же со скрипом и натугой открылась дверь. Пусто и темно было в ее приовражной хатке: единственное окошко слабо принимало лунный свет, печь-грубка, сундук, табуретка, завалившийся на бок топчан. Иконка висела в красном углу, но какая и чья, не разглядеть. Он молча стоял у порога, вглядываясь в тьму.
— Ну что ты? — оглянулась вокруг. — У меня чисто. — Она неуверенно приближалась к нему.
— П-подожди, — хрипло произнес он.
Юлька начала было раздеваться, но Юрген не двигался, и она замерла.
— Ты что? Я уже и сама боюсь. Раздевайся! — она шагнула к нему и стала сердито развязывать пояс, потащила через голову рубаху. Он обнял ее, чтобы она
— Тебе понравилось? — спросила Юлька.
— П-понравилось.
— Еще придешь?
— П-приду.
— Я ведь ни с кем. Это брат твой попросил за тебя. Следующий раз принеси мне два рубля, хорошо?
— Хорошо.
Очень стыдно было встретиться с Фридрихом. Однако никакого любопытства брат не выказал. Дом его стоял рядом с отцовским, он поставил его давно, но работы все равно хватало.
— Сегодня буду погреб копать. Поможешь?
— Помогу, — с облегчением сказал Юрген.
О том, что помолвлен с Луизой, вспомнил, но тут же выбросил из головы.
Несмотря на то, что Фридрих уже два года как отделился и жил своим домом, мать по-прежнему готовила обеды для всех каждый день. Завтракали и ужинали отдельно, а на обеды собирались в родительском доме. Наливала мать супы до краев тарелок, так что и ложку не опустить — обязательно прольется. Вот за таким обедом, на другой день после посещения Юльки, Юрген произнес обычную для мужчин фразу, которую каждый когда-нибудь произносит:
— Папа, я женюсь.
Нет, все же фраза была необычной, ведь не каждый день люди женятся или хотя бы собираются жениться, и потому стало за столом тихо и все посмотрели на отца.
А отец опустил ложку в тарелку, не пролив ни капли на стол, и как всегда невозмутимо поинтересовался:
— Кто она?
— Хорошая девушка. Очень добрая. Юля ее зовут.
— Ты ее знаешь? — отец посмотрел на Фридриха.
— Знаю. У оврага живет. Юлька.
— Та самая?
И тут отец, на суровом лице которого даже улыбка появлялась редко, вдруг прыснул замечательным немецким супом из чечевицы на Фридриха, сидевшего напротив, Фридрих на Карла, Карл на Гансика, Гансик на… И так далее, все оказались обделаны жирным и густым супом. Дом Иоганна Фонберга давно, а может, и никогда не слышал такого хохота. Даже мать, не услышавшая разговора, подошла ближе от печи и завистливо спрашивала:
— Что? Что?
А когда услышала — что, не поверила.
— Та самая? — кровь бросилась ей лицо.
Ну а Юрген не выдержал такого испытания, вскочил, бросил ложку на стол и хлопнул дверью.
В тот же вечер он, прихватив два рубля, опять пошел к Юльке и сообщил:
— Я на тебе женюсь.
Но и она вдруг тоже засмеялась, как заплакала, и сказала:
— Кто тебе разрешит?.. Да и не пойду я за тебя замуж! Они меня со свету сживут за один год.
— Кто они?
— Да немцы твои!
— Я у них спрашивать не буду! — заявил Юрген.
— Ага, не будешь, — сказала она. — Иди-ка ты домой, миленький. Отдай мои два рубля и иди.
— Нет у меня сегодня денег, — сказал Юрген.
— Как нет? Тогда чего пришел? Иди-ка отсюда, уходи!
Больше Юрген не приходил к ней. А если доводилось встретиться, Юрген хмурился, она широко улыбалась:
— Приходи жениться, если два рубля есть!
Но все семейные деньги хранились у отца. Не просить же у него или у Фридриха на встречу с Юлькой.
