Он как всегда проснулся около шести. Пробуждение было отмечено выполнением рутинной процедуры – правой рукой, брошенной в сторону, он буквально за секунду до начала музыкальной партии ударил по будильнику, погасив его трель в зародыше. Именно во время исполнения этого простого и отрепетированного до автоматизма движения Павел с изумлением отметил не привычную скованность в членах.
“И выпил-то немного, – удивился Павел. – Отвык, видно, от портвейна-то”.
Пара кружек пива и стакан портвейна, что пришлось махнуть со старым школьным другом, тот за двадцать пять лет так и не изменил своему выбору, сделанному им в год окончания школы: портвейн – напиток выпускного вечера, оказались не совместимы: по вискам – стучало.
“И все-таки встать придется”.
Унитаз. Затем – душ. Он открыл воду и принялся намыливать волосы, не замечая, что вода – ледяная.
После душа Павел почувствовал себя бодрее.
Наступила очередь колдуна-кофе. Чашка крепкого ароматного напитка должна была вернуть ему состояние физиологической нормы. Но одной чашки оказалось мало, определенно не достаточно, чтобы нейтрализовать остатки спиртного, циркулировавшие в кровяном русле. Две. Три. Легкая боль кольнула в сердца. Порция кофеина превысила предельно допустимый порог.
– Черт возьми, – пробормотал он, поморщившись. – Этого не хватало.
Лена тут же спросила:
– Что случилось?
– В горле что-то першит, – вяло соврал жене Павел.
– И у меня, – подхватила Аня. – Папуся, купи мне конфеток от горла.
Вот так он потерял еще двадцать минут – по пути в школу он с дочерью заскочил в аптеку.
С Толиком они встретились совершенно случайно и отказать – было неудобно. Да и не хотелось. Напротив, хотелось посидеть и поболтать, вспоминая о том и о сём. Отвлечься от домашних забот и от забот профессиональных и выпить портвейна, того самого, "семьдесят второго", с которого началась их взрослая жизнь, и ответить, наконец, на вопрос, что волновал и будоражил тогда, когда им было восемнадцать: а легко ли быть молодым? Легко! Когда молод! А вот сейчас – трудно. Неизмеримо труднее.
И втягивая в себя тягучую мутную жидкость и пьянея, Павел думал: “Я будто плыву. Ах, лишь бы берег оказался пологим, а то – не выбраться”.
Это было вчера, а сегодня он опаздывал и, припоминая между делом вчерашнюю встречу со своим старым другом, нервничал. Он вел машину и повторял про себя их беседу, преобразуя прерывистый и сумбурный диалог под пиво и портвейн – в монолог, и, в попытке выразить свои смутные ощущения словами, выстроить в стройные ряды и колонны неясные образы, неуемной чехардой тревожащие его, решал, что же ему делать: действовать или целеустремленно бездействовать? Забыть или помнить? Хотелось четко сформулировать алгоритм своего поведения, чтобы выйти, наконец-то, из того угнетенного состояния духа и отделаться от той навязчивой мысли, что преследовала его с того момента, как Анатолий… просто Толян, пригубив пиво, негромко предложил:
– Расскажи-ка мне, Паша, про болезнь…
– Болезнь? О чем ты? – скромно спросил Павел.
– Про…
Произнесенные слова повисли в воздухе, и Павел вздрогнул – его друг заболел СПИДом?
Не верилось.
– Что ты, речь не обо мне, – виновато объяснял Анатолий. – Один мой знакомый…
– Толян, не юли, – глядя в глаза друга, попросил Павел.
– Не я, – твердо сказал Анатолий и отвел взгляд.
– Заболел? Точно? – спросил тогда Павел.
– Может и нет. Банальная история, однако. Встретился с девушкой, с одной из тех, кто зарабатывает себе этим на хлеб.
– И на колготки. И на духи. И на икру. И на коньяк.
–Она знала, что больна. Или думала, что знала, – продолжил свои пояснения Анатолий.
– Или просто соврала, – криво, одной стороной рта, улыбнулся Павел.
– Как бы он не сошел с ума, – высказал опасение Анатолий и не заметил не ровной ухмылке Павла. – Как бы он ни решился…
– На самоубийство?
– Да.
