Она почувствовала, как кожу обдало жаром, несмотря даже на прохладный ветер, дувший ей в лицо.
– Ты подаешь мне противоречивые сигналы, ты в курсе? – тихо сказала она. – Когда ты говоришь мне подобные вещи – это одно. Когда предупреждаешь, чтобы держалась от тебя подальше – это другое. Тебе пора определиться, чего ты от меня хочешь.
Его ответ был не таким, какой она ожидала.
Он усмехнулся; звук был глубоким и мягким, но с ноткой прохлады.
– Кому адресовано письмо? – спросил он, меняя тему и выходя на очередной опасный поворот.
Корвина взглянула на конверт, а потом посмотрела в окно на темнеющее небо.
– Моей матери.
Она почувствовала, что он бросил на нее взгляд, который она не смогла разобрать.
– В твоем личном деле сказано, что твои родители недоступны для связи. Обычно это означает, что они мертвы.
Корвина в удивлении на него глянула.
– Ты читал мое личное дело?
Вад пожал плечами.
– Я же говорил, что счел тебя необычной. Так как же это письмо может быть адресовано твоей матери, если ее нет?
Корвина почувствовала, как сдавило горло, и сцепила пальцы в замок, размышляя, могла ли она рассказать ему и стоило ли это делать. Всю свою жизнь она была одна и никогда никому не открывалась по собственной воле. Корвина привыкла к этому. Но по какой-то причине она хотела открыться ему, хотела, чтобы он сохранил ее тайны. В конце концов, она не знала об этом мужчине ничего, кроме того, что он играл самую красивую музыку, какую она только слышала, был очень умен и целовал ее так, будто желал и лелеять ее, и растлить.
– Если скажу тебе, – она проглотила ком в горле, – это останется между нами?
Он молчал, пока они проезжали еще один поворот, а потом покосился на нее.
– Все, о чем мы говорим, останется между нами.
Корвина замерла, уловив скрытый смысл его слов: «когда они одни», «все, о чем они говорят» – все это указывало на нечто большее. Она не понимала, правда ли в них крылся такой посыл или же она додумывала лишнего. Но, как она заметила, Вад был из тех, кто осторожен в своих словах. Он не лгал ей открыто, и чутье велело ей поддаться.
– Моя мать жива, но недоступна, – сказала она, водя кончиком пальца по конверту. – Она в психиатрическом учреждении.
Она почувствовала, что Вад снова взглянул на нее.
– Почему?
Корвина моргнула, не желая признаваться во всем прямо сейчас, но и лгать ему тоже не хотела.
– Она не в состоянии жить самостоятельно. Ей необходимо постоянное наблюдение, – она открыла ему половину правды.
На краткий миг наступило молчание, а потом он тихо спросил:
– Она когда-нибудь причиняла тебе вред?
– Нет! – Корвина подняла взгляд, рьяно отрицая даже саму мысль об этом. – Господи, никогда. Мама скорее покончила бы с собой, чем причинила мне вред. Она даже пыталась это сделать.
– И как давно она в этом учреждении?
Корвина закрыла глаза.
– Три года и восемь месяцев.
Боже, как же она скучала по маме. Скучала по запаху земли и шалфея и всему, что ассоциировалось с любовью. Скучала по еде, которую она выращивала сама. Скучала по тому, как разливала воск по банкам. Пускай мама не разговаривала с ней, но Корвина никогда не сомневалась в том, что они любят друг друга. И ей этого не хватало.
– Мне жаль, – низкий, хриплый голос мягко успокоил ее внутренние раны.
Она посмотрела в окно, часто моргая и чувствуя, как подрагивает нос от желания заплакать.
– А твой отец? Он тоже жив?
Она вдохнула свежего воздуха.
– Он умер, когда мне был один год.
– Господи.
Корвина покачала головой в ответ на его восклицание, нуждаясь в возможности отвлечься.
– Ну а ты? Как ты здесь оказался?
Еще один поворот, огибающий гору.
– Наверное, как и большинство детей, которые попадают в Веренмор, – тихо сказал он. – Я вырос в приюте для мальчиков, а потом меня подростком усыновил старик, у которого не было семьи. Именно он научил меня играть на фортепиано. Я приехал сюда после того, как он скончался в мой восемнадцатый день рождения.
Вад еще никогда не рассказывал так много о себе, и, хотя произнес он это ровным тоном, Корвина чувствовала, как что-то закипало у него внутри. Он сказал о многом, но что-то скрывал. Не раздумывая, Корвина протянула руку, коснулась его плеча и сжала, чувствуя тепло и крепкие мышцы под ладонью. Руку покалывало от легких электрических импульсов.
– Мне очень жаль, – искренне сказала она.
Он крепче сжал руль и кивнул, и Корвина убрала руку.
Желая развеять окутавшую их тяжелую атмосферу, она озвучила вопрос, который хотела задать уже давно:
– Сколько тебе лет?
– Двадцать восемь. А что?
– У тебя седина в волосах.
И выглядит она знойно.
– У меня всегда была ранняя седина, – сказал Вад, умело ведя машину на очередной изгиб дороги. – Никогда не понимал, почему кто-то ожидал, что я стану ее скрывать.
– Тебе идет, – честно сказала она. – Особенно в сочетании с цветом твоих глаз.
Взгляд этих самых глаз безмолвно устремился к ней.
