Сказал: «Здравствуйте! Вы, верно, тот самый начинающий политик, о котором мне звонили из конторы?» Шимода протянул мне визитку, которая совершенно естественно была вытянута им из нагрудного кармана комбинезона. На визитке было напечатано: «Иван Шимода. Советник». И всё. Ни чей советник. Ни номера телефона. Ни адреса. Абсолютно бесполезная визитка. Я пожал Шимоде руку и дал свою визитку. На моей визитке было выгравировано серебром: «Эрманарих Казбекович Сагалаев. Союз писателей Евразии (СП ЕА). Социалистическая партия Евразии (СПЕА)». На визитке были также эмблемы СП ЕА и СПЕА (костёр, вырывающийся из открытой книги, и золотой олень в прыжке, справа налево). И, разумеется, телефоны и адреса.
Держа в руке смешную визитку советника, я спросил: «Фамилия, наверное, ненастоящая?» Шимода ответил: «А у вас? У вас настоящая?» Я немного смутился. На секунду меня словно ударило током, мне показалось, что меня раскрыли, разоблачили: конечно же, моя фамилия ненастоящая. И имя. И отчество. И я сам ненастоящий. Иностранный шпион. Так подействовали на меня глубокие зелёные глаза Ивана Шимоды, которыми Иван Шимода смотрел на меня, в меня и через меня.
Но я быстро оправился от шока, взял себя в руки, собрался, перегруппировался и ответил с достоинством: «По крайней мере, эта фамилия указана в моём паспорте». Иван Шимода процитировал: «Если мы те, о ком был написан наш паспорт». И тогда я расслабился. Я почувствовал к Шимоде искреннюю симпатию. Мне уже пятый десяток, а я сохраняю свои юношеские суеверия, мне до сих пор кажется, что человек, знающий наизусть БГ, не может быть плохим или чужим.
Мы решили прогуляться по краю поля. Я сказал Шимоде: «Кстати, ведь “наш паспорт” – это неправильно. “Мой паспорт”. А если “наши”, то “паспорта”. “Наш паспорт” – это значит, что у нас один паспорт, один на всех. А как там точно поётся?» Шимода ответил: «На разных концертах по-разному. Иногда – “если я тот, о ком был написан мой паспорт”, иногда – “если мы те…”, и так далее. А иногда вообще совсем по-другому». Я засмеялся: «БГ такой, он может». Шимода сказал: «Да ведь никакой разницы и нет».
Шимода предложил перейти на «ты», и мы перешли на «ты». Шимода был примерно моего возраста. Потом оказалось, что он старше меня на два года. Но возраст Шимоды, вернее его облик, то, сколько можно было ему дать на вид, этот внешний возраст у Шимоды менялся, как окраска у хамелеона. Иногда Шимода выглядел как молодой, тридцатилетний, иногда – на свои сорок, а часто бывало и так, что Шимода казался старым, пятидесятилетним.
Я спросил: «А зачем ты прыгаешь?» Шимода ответил скучно и предсказуемо: «Знаешь, просто я очень боюсь высоты». Я сказал: «Я тоже очень боюсь высоты. Но я не прыгаю. Наверное, именно поэтому. Ты не находишь, что это логично?» Шимода сказал: «Нет. Ты боишься высоты, и ты не прыгаешь. Зачем же ты живёшь?»
Я завёлся: «Ага. Ты преодолеваешь себя. Мы все должны преодолевать себя. А кто этот я, который преодолевает себя? Разве это не тот же самый я, которого он преодолевает? И какая разница, какой из меня преодолеет какого другого? Не буду ли тот же самый я победителем? И тот же самый я проигравшим? Зачем же тогда прыгать? Считай, что я преодолел себя тем, что я не прыгаю. Я преодолел одного себя, который хотел преодолеть другого себя, того, который боится высоты. Так что я ещё лучше преодолел себя, я победитель второго уровня».
Шимода радостно улыбнулся. Мне показалось, что теперь и он проникся ко мне симпатией. Шимода сказал: «Всё правильно. Ты молодец. Тебе не надо прыгать. А я прыгаю не для того, чтобы кого-то преодолеть. Или победить. Просто, знаешь, в те несколько минут, которые предшествуют прыжку, ты видишь этого себя. Маленького котёнка. Или крысёнка. Который забился в угол где-то там, внизу живота. И верещит. И ты понимаешь: некого тут побеждать. Велико геройство – утопить котёнка в ведре. Некого преодолевать. И некому. Никого нет. И делаешь шаг, выходишь. А там – небо».
Так получилось, что Марат не смог мне ничем помочь. У него самого начались тяжёлые времена. Мой переезд в Петербург оказался прыжком в неизвестность, прыжком без парашюта. Мне было негде жить. И не на что. Я делал то, что по-русски называется «мыкаться». Если бы я пил, я бы стал бомжом, как герой романа Иличевского «Матисс». Но я не пил. А ещё я был молод, очень молод. Когда ты так молод, то все житейские неустройства переносятся легко, как опыт и приключение. Если бы я оказался на улице сейчас, я бы погиб.
