Говори полностью

Рейчел/Рашель окончательно свихнулась. С дуба рухнула. Сходила в кино с Гадом Энди и своими иностранными друзьями, а теперь ходит за ним хвостом и пыхтит, как бишон-фризе. Ее подружку Грету-Ингрид он вообще завязал вокруг шеи, как белый шарфик. Спорим, что, когда он плюется, Рейчел/Рашель ловит плевок в чашечку и бережно хранит.

Перед началом урока мистера Стетмана Рейчел/Рашель и еще какая-то дурында треплются про свиданку в кино. Меня тошнит. Рейчел/Рашель такая: «а Энди то», «а Энди се». Даже и не скрывается. Я стараюсь не слушать ее дурацкое астматическое хихиканье и делаю домашку, которую должна была сдать вчера.

Делать в классе домашку удобно, потому что голос мистера Стетмана создает удобный барьер из белого шума. Но сегодня у меня ничего не выходит – в голове крутятся разные «за» и «против». Стоит ли переживать за Рейчел/Рашель? (Он причинит ей боль.) Я за этот год видела от нее хоть что-то хорошее? (В средней школе она была моей лучшей подругой, это чего-то да значит.) Нет, она вредина и предательница. (Но она же не в курсе, что произошло.) Пусть побегает за Гадом, надеюсь, он лишит ее иллюзий. (А если и еще кое-чего лишит?)

После урока я вклиниваюсь в толпу, которая ломится к двери, – мистер Стетман не успевает меня поймать и стребовать домашку. Рейчел/Рашель протискивается мимо меня – ее дожидаются Грета-Ингрид и парень-коротышка из Бельгии. Я иду за ними, следя за тем, чтобы нас друг от друга отделяли как минимум два человека, – так делают сыщики в сериалах. Они направляются к кабинетам иностранных языков. Это неудивительно. Иностранцы все время там тусуются, будто пару раз в день им необходимо вдохнуть воздух с примесью родной речи, иначе они задохнуться от передоза американства.

Энди Гад делает круг у них над головами, складывает крылья, приземляется между девчонками как раз тогда, когда они начинают подниматься по лестнице. Пытается чмокнуть Грету-Ингрид в щеку, но она отворачивается. Чмокает Рейчел/Рашель в щеку, та хихикает. Коротышку-бельгийца он в щеку не чмокает. Рядом с учительской иностранного языка бельгиец и шведка машут им – «чао». Ходят слухи, что в этой учительской есть машинка для изготовления эспрессо.

Дружно и в ногу Рейчел/Рашель с Энди шлепают в самый конец коридора. Я отворачиваюсь к углу и делаю вид, что читаю учебник алгебры. Отличный, по-моему, способ сделаться неузнаваемой. Они садятся на пол, Рейчел/Рашель – в непринужденную позу лотоса. Энди выхватывает у Рейчел/Рашель тетрадку. Она хнычет как младенец и перевешивается ему через колени, пытаясь отнять. Кожа моя покрывается мурашками. Он перебрасывает тетрадку из руки в руку, всякий раз так, чтобы ей было чуть-чуть не дотянуться. Потом что-то ей говорит. Мне не слышно. Шум в коридоре как на забитом стадионе. С губ его капает яд, а она улыбается и целует его по-взрослому. Совсем не герлскаутским поцелуем. Он отдает ей тетрадку. Губы его шевелятся. У меня из ушей течет лава. И совсем она сейчас не похожа на эту выпендрежницу Рашель, которой прикидывается. Я вижу только третьеклассницу Рейчел, которая любила картофельные чипсы, заплетала мне косичку с розовым мулине – я так ходила несколько месяцев, пока мама не приказала отрезать. Прижимаюсь лбом к колючей штукатурке.

Чтобы все это обдумать, нет места лучше моей кладовки, моего тронного зала, моего неродного дома. Очень хочется в душ. Может, нужно все рассказать Грете-Ингрид. (На моем-то шведском.) Можно поговорить с Рейчел. (Ага, сейчас.) Можно ей сказать: я слышала про Энди всякие плохие вещи. (От этого он станет только привлекательнее.) Или, например, сказать ей всю правду. (Так она и станет слушать. А если передаст все Энди? Что он тогда?)