У самого подъезда, несмотря на поздний час, его поджидал человек. Да-да, скоро выставка. Да-да, мы были бы счастливы написать о ней первыми, конечно, конечно. Поднимаясь по лестнице, несмотря на шум в висках, он чувствовал, как становится весело и хорошо. Выставка, интервью, его уже по ночам у дома ловят. Шаг и еще шаг – и сейчас все обвалится, рухнет. Из мертвой тишины квартиры он услышит тихое дыхание – услышит, хотя, наверное, физически это невозможно. Но он слышит это дыхание всегда. Потому что в мастерской, сгорбившись над мольбертом, будет сидеть Аня. Она посмотрит ему в глаза и скажет: «Почти готово, Стас». И снова придется сдержанно кивнуть, скрывая отвращение.
Карнавал в антиутопии – всегда псевдокарнавал, его главное отличие от обычного карнавала – абсолютный, перманентный страх, который приходит на смену смеху. В отличие от смеха, который может трактоваться по-разному и быть двойственным, страх безусловен и тотален. Именно страх образует ту самую каноничную антиутопическую атмосферу.
Тоталитарный страх в антиутопии вытесняет и подменяет собой экзистенциальный страх личности – сознательные и подсознательные вопросы о смысле жизни полностью заменяются страхом перед условными «врагами партии».
– Хочу потребовать смену способа казни, – заявляет Стас.
Они тусуются в комнате для свиданий, все же какое-то разнообразие в перемещениях. Можно еще гулять на свежем воздухе, но Стас отказывается – небольшая клетка, созданная для этих прогулок, с серым лоскутом неба сверху и бежевым – с трех сторон, вызывает у него удушье. Так что Евгений придумал Стасу занятие – гулять по комнате свиданий. Идиотизм.
Стас ходит взад-вперед по комнатке, Евгений сидит за столом и следит за перемещениями заключенного. Это все так паршиво, что Стасу хочется плакать, но после ночной истерики слез уже нет. Как и сил. Ему хочется попроситься обратно в камеру, хочется лечь на койку, но он уже точно знает, что стоит только лечь на спину и увидеть потолок, сонливость тут же исчезнет.
Hа Стасово заявление охранник никак не реагирует, и тогда приходится повторить.
– Это вопрос?
– Нет. Да, в смысле нет, я хочу. Другой способ. Не эвтаназию. К кому нужно обратиться?
– Это кто вас надоумил, не сосед ли?
– Нет. Я сам, я хочу… это мое право. Вы не можете не учитывать мои права, даже если… даже…
На самом деле надоумил Стаса как раз заключенный-1. Упомянул в одном из бесконечных монологов, что изменение способа влечет за собой отсрочку исполнения приговора.
Охранник молчит.
– Вы не можете мне запретить!
– Нет, конечно. Но не советовал бы этого делать. Эвтаназия оптимальна, поверьте.
– Вы что, сами пробовали?
– Пробовал. Вводить пробовал. И иные методы пробовал. Да сядьте уже. Послушайте, Стас. Нет, вы сядьте, тогда и поговорим.
Стас садится за стол напротив Евгения, и тот смотрит на него в упор, внимательно изучает Стасово лицо с пылающими щеками.
– Скажу вам один раз, потому что больше мне нельзя. Стас, я понимаю, что вы делаете. Вы хотите оттянуть исполнение процедуры. Так вот, ни апелляция, ни требование изменения хода казни вам не помогут. Ничего полезного для себя вы не извлечете и сделаете себе только хуже. Это самое страшное время всей вашей жизни, я прекрасно это понимаю. Вы и правда хотите его продлить? Чтобы бояться еще больше? Чтобы мучиться? Стас, вы мазохист?
Стас отворачивается и, как ребенок, зажимает ладонями уши. Не хватает только запеть в голос: «бла-бла-бла-бла-бла».
– Альтернатива инъекции – повешение, – устало произносит Евгений. – Оно вам надо? Ну что вы в самом деле.
– Хотел бы я поменяться с тобой местами, ублюдок! – истерично вскрикивает Стас.
Взгляд смягчается, и кажется, Женя вот-вот скажет что-то вроде «Я бы тоже этого хотел», но, наверно, это было бы ложью, и потому он жестом подзывает Влада и вместе они сопровождают заключенного в камеру.
Она проходит в камеру так, как Персефона нисходила в Аид, под крики убитой горем Деметры.
– Я все знаю, я все вижу.
Ей кажется, что она не может дышать. Это воздух, который не заталкивается в легкие, как во время полета на параплане. Через несколько дней станет легче. А к концу ожидание иногда становится настолько мучительно невыносимым, что они начинают торопить время, считать часы, может быть, минуты. Когда можно будет все это выключить.
– Вам что-нибудь нужно?
– Нет, мне ничего не нужно.
– Вы хотите поговорить?
– Нет, я не хочу говорить. Я хотела бы побыть одна.
Пауза.
– Меня зовут Евгений.
– Я знаю. Мне о вас рассказали.
