Игорь стонет во сне. Я засыпаю под его вздохи, мне снится пустой жаркий город, белая ночь, мне снится, как мы идем по пустой линии – Женя, Игорь и я, мы идем до набережной, идем к воде.
Я вижу, как Женина рубашка промокает от пота и липнет к спине. Я тянусь к нему и никак не могу достать, я все время отстаю, как бы ни прибавляла шаг, они идут впереди и я не могу их окликнуть.
Мы выходим к воде, но это не Нева, это – залив. Ядовитые мелкие волны, мутная вода, серо-зеленое небо, как будто затмение, как будто небо наливается тяжестью, и вот-вот начнут падать спутники и ракеты. Никакого гранита, асфальта – только серый горячий песок.
Перед нами здание, бесконечно высокое серое здание, такие называли раньше хрущевками, только не с таким количеством этажей. Женя делает шаг к воде, наклоняется, я так боюсь, что он дотронется до этой ядовитой воды, захочет умыться. Он садится на корточки, я, наконец способная его догнать, опускаюсь на колени рядом с ним. Песок колет кожу.
– Женя, Женя, послушай, – говорю я.
Но он внимательно смотрит на воду, на женщину в воде.
– Вам туда, – говорит она и протягивает руку к дому.
Я смотрю на нее и вижу, что это – кукла, старая, измочаленная временем китайская подделка под Барби, у меня были такие в детстве, папа делал для них деревянную мебель.
– Не слушай ее, – я хватаю Женю за руку, но он поднимается, и я встаю вместе с ним. – Не слушай, пойдем отсюда, пойдем.
Он уже открывает железную дверь подъезда, и Игорь молчаливо следует за ним. Я снова не могу их догнать, я так и иду позади, задыхаясь, легкие жжет горячий воздух, мне очень страшно.
Мы попадаем на первый этаж, это бесконечно длинный темный коридор, вереница закрытых дверей друг напротив друга, невысокие толстые старухи в аляповатых кимоно семенят по коридору, открывают и закрывают двери, заходят в комнаты. Одна из старух подплывает к нам, я смотрю на ее дряблое лицо, круглое сморщенное яблоко, с чудовищным, потрескавшимся на щеках гримом гейши.
– Пойдемте, вам наверх, – говорит она.
Мы идем за ней по коридору, одна из дверей открыта, я заглядываю внутрь и вижу металлическую печь.
– Когда я умерла, меня не кремировали, – говорит старуха, – и тогда я встала и пошла работать сюда.
– Женя, Женя, пойдем отсюда, не слушай ее, она мертвая! – кричу я, только никакого Жени нет, и Игоря нет тоже, я иду по коридору одна, а вокруг семенят одинаковые мертвые старухи. Они доводят меня до лифта, я плачу, вырываюсь, но не могу остановить это процессию.
– Куда я иду? – задыхаюсь я.
– Тебе надо наверх, к главврачу, – говорит старуха и нажимает кнопку лифта.
Кабинет главврача – маленькое квадратное помещение на последнем этаже, голубые стены с розовыми облаками. Облака медленно извиваются, плывут по стене. Я всматриваюсь и вижу, что это – семимесячные зародыши и новорожденные младенцы, скрученные, сросшиеся друг с другом. Я хочу закричать и не могу.
У стола стоит главврач – женщина со светлыми волосами, лет тридцати пяти, высокая, строгая.
– Где Женя? Где Игорь? – задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь я.
Она качает головой и смотрит мне в глаза.
Меня усаживают в кресло для инъекций, привязывают руки. Я плачу и не могу остановиться, главврач кивает одному из санитаров, мне в вену вводят иглу, и я просыпаюсь.
Перформанс представлял собой игру в массовое самоубийство в режиме реального времени. Сотни людей вышли на площадь, поднесли пистолет к виску, поднесли пистолет ко рту, прицелились в живот. Скажем fuck насильственной смерти. Игорь стоял среди коллег с канала. Таня размахивала пистолетом-пустышкой где-то в сердце толпы. День был солнечный и погожий и это – это все – выглядело даже в каком-то смысле
По сигналу несколько сотен человек нажали на спусковые крючки и мягко опустились на землю. Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять.
Светило солнце.
Когда его после всех судов перевезли наконец в наше учреждение, несколько дней я не ходил к нему. Я взял отгул. Комендант испугался: мне не свойственно брать отгулы. Лежал на кресле в библиотеке и, высоко запрокинув голову, смотрел на потолок. С потолка шел снег. Стена стала кинопроектором, на котором безостановочно мелькали слайды моей – нашей – жизни. Я прокручивал вперед и назад, какие-то кадры зависали, мерцали и рябили, не хотели уходить. Какие-то я пытался стереть силой мысли. Не выходило.
