Говори полностью

У меня случилась истерика. Я еще та истеричка, истерики сопровождали меня все мое детство, не прекратились они и тогда, когда я уже могла бы голосовать, рожать детей и оформлять на себя кредиты. Я всегда знаю заранее, когда будет новый срыв – не точно, а в общем, по ощущениям, неделей раньше или позже, но я всегда чувствую, что вот уже скоро мир снова даст трещину, в которую я провалюсь, даже если буду очень внимательна и аккуратна, все равно застряну в трещине ногой, споткнусь и буду кричать от бессилия. А потом это, конечно, пройдет. Знаю, не потому что я шибко умная. Просто то же самое дано моему отцу. Это у него я научилась всему, что знаю и умею, и, наблюдая за ним, выяснила, что единственный способ справиться – это смириться и переждать. Хочешь кричать – кричи и просто жди, когда это пройдет, а это не может быть вечным, не может не пройти.

Там, в Крыму, пока мама была на пляже с этими жирными телами на лежаках, я методично ходила в продуктовый магазин за углом и покупала мороженое. Я съела его столько, что до сих пор не могу видеть эту сладость. Я приносила его в наш номер и, скривившись, давилась им снова и снова. Обертки запихивала в трещину в кафеле под раковиной. Ела снова и снова, пока не слегла с ангиной и не успокоилась. В температурных снах ко мне приходили тени злых ангелов.

Папа делил людей на мясо и не мясо. Для того чтобы он поделился этим со мной, пришлось сначала вырасти. Мама не была ему равной, меня лет до шестнадцати он не замечал, и только когда я начала пытаться стать хоть кем-то, он решил, что может со мной говорить.

Дача в поселке художников и друзья детства, ровесники, которые привыкли торчать на выставках и мастерских, – меня все это не сильно занимало. Главное, что я узнала в детстве от отца, – что жизнь по сути своей невыносима. Иначе почему же ему было так больно?

Подобно людям, которые были мясом и не мясом, все вещи и явления мира делились на настоящие и ненастоящие. На зряшные и незряшные. Пока я не повзрослела, добиться его расположения было невозможно. Я показывала ему свои оценки – хорошие оценки, почти лучшие, – он усмехался и говорил, что нет ничего хуже, чем послушный робот, обезьянка-космонавт, которая тратит время на классификацию и заучивание чужих настоящих вещей. Я начала курить в четырнадцать. Первую татуировку сделала в девятнадцать.

Мы никогда не ездили в отпуск вместе. Когда ему удавалось продать что-то, он получал деньги, немаленькие суммы, и посылал нас с мамой на море. Иногда он долго не мог продать ничего, и тогда мы ели картошку и хлеб, подсушенный в духовке и смазанный кетчупом или томатной пастой, а отец говорил, что заводить ребенка – ребенка, которого он не хотел и часто напоминал об этом маме, – не стоило совсем. Когда у него не получалось сделать что-то настоящее, он пил. Но когда у него получались настоящие вещи, которые было не продать, – он пил много больше.

Когда мне было семнадцать лет, я окончила школу и собиралась поступать на искусствоведение. Сама я сделать ничего не смогла, но так, будучи специалистом по чужим подвигам, я полагала, что смогу быть ему полезной, смогу хотя бы его понимать.

Но в тот год папа покончил с собой, и я не стала никуда поступать.

Да, вот так сразу, кульминация в начале рассказа. Если можно говорить, то я буду говорить так, как мне вздумается, – скажу все самое важное сразу, например то, что животное женщина примитивнее животного мужчины, и с этим не сделать ничего, можно только смириться или нет, служить или не подчиняться. Я бы смирилась, я не против служения, может быть, это единственное что я умею и чего жажду. Но один мой бог покончил с собой, то есть стал мертвым, а второй отправился в мир мертвых прямо живым – помогать множить мертвецов на той стороне.

Кому служить? Все живут неправильно. Все купаются в море неправильно. Я не исключение. Женя вообще скорее доказательство этого правила. Рыб из глубины на поверхности разрывает от давления. Никакой справедливости.

Когда отец повесился, это я нашла его. Я просто открыла квартиру, сложила на кухне сумки, зашла в свою комнату, переоделась. Зашла в его мастерскую, а там среди скрученных тюбиков краски и запачканных мольбертов висел отец.

О том, как мы жили, когда все было хорошо. Эра убывающих песчинок.

– Что ты смеешься, я сказал что-то смешное? – спросит Женя.

Он всегда серьезен. Его юмор страшен и жесток, понятен – и слава богу! – только ему.

– Нет, я смеюсь потому, что рада тебя видеть. Это сложно объяснить. Просто от радости, что ты есть, – отвечу я, искренне, все разжую, чтобы он понял (это же важно).

– Это физиология, – пояснит он мне чуть ли не устало.

Я не его тупой брат, но когда живешь на какой-то только тебе понятной глубине, все кажутся тебе поверхностными.

– Ты занималась сексом, и теперь твой организм говорит тебе «спасибо», – скажет Женя.

До встречи с ним я не хотела ничего. Теперь я хотела все и сразу. Весь мир, как будто мы были частью мира, и это было хорошо.

Мы все делали в первый раз. Я пыталась научиться готовить.