Говорят женщины полностью

Оуна смеется, но глаза ее наполняются слезами. Я едва могу писать.

Женщины по очереди помогают друг другу спуститься по лестнице.

А как же Август? – спрашивает Оуна. (Примечание: последние ее слова, которые я слышу.)

Я улыбаюсь, что-то бормочу, машу рукой. Я смешон.

Агата спускается последней. Я встаю.

Агата поворачивается ко мне и улыбается. Август, говорит она, разве ты не женился бы на моей Оуне?

Я тоже улыбаюсь Агате. Ничего так не хотел бы, говорю я. Я долгие годы множество раз просил Оуну, просил ее руки.

И она всегда говорила «нет»? – спрашивает Агата.

Я опять улыбаюсь и кричу Оуне: Еще для тебя сведение, последнее, Оуна… Я всегда буду любить тебя!

Я слышу, как Оуна смеется, но не вижу ее. Она уходит.

Агата спускается по лестнице, уже почти внизу.

Она тоже любит тебя, Август, говорит Агата, переводя дыхание. Она всех любит.

Как мне жить без этих женщин?

Сердце мое остановится.

Я постараюсь обучить мальчиков Оуне. Она будет моей Полярной звездой, моим Южным Крестом, моим севером и югом, западом и востоком, моими новостями, направлением, картой и взрывчатыми веществами, моим ружьем. Я буду писать ее имя в начале каждого поурочного плана. Я представляю себе школы в меннонитских колониях по всему миру, как исчезает солнце, незаметно отступая, чтобы поделиться своим теплом и светом с другими частями мира, и все принадлежит всем, и наступает время домашних забот, ужина, молитвы, сна, и дети просят учителя рассказать еще одну историю про Оуну, сначала бывшую дочерью дьявола, а потом ставшую самым любимым чадом Божьим. Душой Молочны.

И врата ада не одолеют ее. Когда старейшины и епископы меннонитских колоний будут излагать историю Савла и его обращения, они в то же самое время будут обращаться к истории об Оуне, повторять, петь ее, рассказывать о непослушных волосах, перепачканном подоле платья, легком смехе, любви к сведениям (у стрекоз шесть ног, но они не умеют ходить!), подобных для нее, а может, и для всех обитателей Молочны снам, когда чей-то сон становится для нас правдой, когда бредовые видения Менно Симонса и есть мир, когда гневные толкования Петерса и есть наш узкий путь, а сведения – в мире, в мире, к которому мы не принадлежим, или не можем принадлежать, или, возможно, все-таки принадлежим, их скрывают от нас, и реальные сведения приобретают мифическую важность, внушают благоговейный трепет, это дары, самиздат, валюта, это евхаристия, кровь, запретное; представьте себе: плод может помочь излечить больное материнское сердце или любой другой орган, даже мозг, послав туда стволовые клетки; и еще послушайте: в найденных позже сердцах двух женщин, страдавших сердечной недостаточностью, годы спустя после того, как они дали жизнь своим сыновьям, были обнаружены клетки, образовавшиеся из клеток мужского зародыша… и я заклинаю любовь Оуны к точности, но еще к таинственным рекам и мифу, к безумию, скачкам впереди, к слушанию, одиночеству, поднятым к созвездиям кулакам, крышам и прачечным, и сияющие глаза, глаза, которые сияют, когда история захватывает и жестокость становится слабым огнем, а потом уходит.

Агата протягивает руку и треплет меня по колену. Теперь я выше ее и, наклонившись, касаюсь ее плеча. Она спускается, кладет свою руку на мою. Я напоминаю ей, что надо держаться за лестницу обеими руками.

Она просит меня остаться на сеновале и подождать Саломею, та вернется сюда, когда будет искать женщин.

Скажи ей, говорит Агата, что мы собираемся за школой.

А Аарон? – спрашиваю я.

Ответа нет. Женщины ушли с сеновала.

Список, как просила Агата.

Мягкие ткани. (Их прочность и способность к регенерации, даже когда они защищают твердые ткани, жесткий эндоскелет человеческого тела.)

Колония. (Ее часто определяют не тем, чем она является. Слышу насмешливый голос Мариши: Что ты несешь, Август?)

Сон. (О домах, построенных из камней, их легко разобрать за ночь и увезти в фургоне, чтобы собрать в другом месте, а затем снова разобрать, и при каждой разборке известковая составляющая камня чуть эродирует, пока дом не становится таким маленьким, что уже и не дом вовсе. У меня во сне за дома отвечала Оуна, и, похоже, она только и вела публичные дебаты о том, что лучше: восстанавливать их, резервировать или дать им превратиться в пыль, как положено природой. Если дома создавали для разборки, временными, и при регулярном демонтаже они распыляются, то, может, так тому и быть? Они ведь для того и созданы. Если мы не хотим исчезновения наших домов, их надо иначе строить. Мы же не можем сохранить дома, построенные для того, чтобы они исчезли. Некоторые присутствовавшие на дебатах в моем сне не соглашались с Оуной. Они говорили: Это наследие, или объект наследия, артефакт, физическое напоминание о том, что было. И Оуна, улыбаясь, отвечала в моем сне: Вовсе нет, это совсем другое!)