Я подсаживаюсь к ней. Не за горками конец ноября, – грустно улыбается мама. – Земля вжэ на покое… Зима, как говорят стари люды, с коня слезае, встае на ноги, кует седые морозы, стелет по рекам-озерам ледяные мосты, сыплет из одного рукава снег, а из другого – иней… Всэ щэ впереди… А пока тепляк щэ, славь Бога, трошки держится, ушедшему лету вследки растерянно кланяется, – в печали качает мама головой. – Всякэ тепло кончаеться… Запасаюсь тёплышком на зиму… Всёжки сентябрь – дверь в дожди, в холода. Журавли сбираются на болотине уговор держать – яким путём-дорогою на тёплые воды лететь… Ветер разом колыхнёт… Аж жарко! То холодно, то парко… Бачишь, як ворон против ветра кричить? Край! Край! Край тепла! Дождь будэ… Волосья у меня свалялось, як валенок. Надо сёгодни помыть голову…
Гриша идёт на низ. Там центр села. Магазины.
Он крикнул:
– Ма! Бегу в лавку сорить деньгами. Что брать?
– Бери побольшь та подешевше! – смеётся мама.
Мама долго молчит. Потом тихо роняет:
– Дней у меня, сынок, остаéться всё меньче… Як хороше, шо ты приихав… Хочь надывлюсь на тэбэ. А вот уедешь… Ну… Когда Гриша в доме, ще ничо… А як уйдэ на завод, одной сидеть скушно. И стены, Толенька, боляче кусаються…
– Ма… А мне сегодня пятьдесят шесть. Что бы Вы мне пожелали?
– Та шо ж я тоби, сынок-золотко, возжелаю? Ты Грише скажи. Он казак при грамоте. Лучше шо придумае пожелать.
– Да не Гриша мне нужен. Вы! Я хочу, чтоб Вы сказали.
– Ну шо?.. Я всэ забула, як барашка… Тут помню… тут не помню… Даже вчерашний день потеряла… Не помню, шо учора делала… Кибитка, – стучит себя ногтем по виску, – не варит. Тилько отбывае фокус… Ну… Счастья… Здоровья… Здоровье – это наше всё! А без здоровья всё – ничто. И дай Бог тоби жить туда надальшенько.
Ни торжественной ружейной пальбы по случаю моего 56-летия, ни стрельбы из бутылок с шампанским, ни глухого перепоя, ни просто примитивного буревестника.[90] Ничего…
Никто из наших и не заикнулся про мой день.
И я ни на кого не в обиде.
У нас просто не принято отмечать чьи-то дни рождения.
И тянется это издалека.
Растёт из вечной нищеты.
А через день я уезжал из Нижнедевицка.
Провожали меня до автобуса и мама, и Гриша.
Мама плакала, винилась, что у меня не отпуск получился, а каторга:
– Отдохнул – и погреб вырыл! Хиба цэ отдых?
– И погреб, мам, надо рыть, раз есть в том нужда. На своих работа не барщина… А отдохнуть ещё успеется. Вот подбежит новое лето. Приеду отдохну.
И не знал я тогда, что говорил с мамой в последний раз.
Она умерла через полгода.
А спустя ещё полтора года умер, так и не женившись, Гриша, мой милый братик…
Могилки Мамы и Гриши в одной оградке. Рядом. С печальной берёзкой в изножье.
