Ждать, конечно, не легко всем, а Алексею Кострову, может быть, еще труднее, чем другим. Но он делает вид, что у йего терпения достаточно. Обманутый этим внешним спокойствием Кострова, Сергей Рогов даже завидует ему:
— Вот это выдержка!
— Что значит — выдержка? Просто верит Алексей Дмитриевич в нашу победу, вот и спокоен, — строго замечает Галина.
— А я что же, не верю разве?
— Зачем же тогда так нервничать?
— А я, если хотите знать, не верю в ваше с Алексеем Дмитриевичем спокойствие, — упрямо мотает головой Сергей. — Не можете вы быть такими спокойными, когда вот-вот все должно либо подтвердиться, либо рухнуть. А если бы вы в самом деле не волновались, я бы уважать вас перестал…
— Ах, Сережа, Сережа, — невольно улыбается Галина, — и как же это вы могли подумать, что мы не волнуемся?
Конечно же волнуются все. Галине и Алексею, однако, легче скрыть нетерпение, так как они не просто ждут конца паузы в космической передаче, но и работают. Они изучают результаты наблюдений за Фоцисом, произведенные Костровым еще в Бюраканской астрофизической обсерватории.
— Я ведь не случайно обратил внимание на эту звезду, объясняет Алексей. — Видите, профиль линий ее излучений был и тогда таким же. Но в то время у меня не было такой аппаратуры, как сейчас. Выделить эти сигналы из общего потока космических радиоизлучений стоило мне в то время невероятного труда. И все-таки я как-то сразу поверил в эту звезду и уже не оставлял ее без внимания.
— Но ведь это просто удивительно! — восклицает Галина, просмотрев результаты первых наблюдений Кострова за Фоцисом. — Тут так все случайно и лишено какой бы то ни было системы, что только фанатик или явный фантазер мог поверить в Фоциса.
— Ну зачем же «обзывать» меня фанатиком и фантазером? смеется Костров. — Я просто верил в обитаемость нашей Галактики и не сомневался, что рано или поздно земное человечество примет из космоса сигналы разумных существ. Кстати, что об этом сейчас пишут там, за океаном?
— Да все то же, — пренебрежительно машет рукой Галина. Появились, правда, новые нотки совсем уже пессимистического характера. Они объясняют теперь, свои неудачи не отсутствием разумных существ в Галактике и Метагалактике, а гибелью их.
— Гибелью? Какой гибелью? От чего?
— Они, видите ли, считают, что в результате развития любого общества неотвратимо наступает такой период, когда разумные существа, овладев достаточно могущественным оружием, с фатальной неизбежностью уничтожают друг друга и превращают свои планеты в радиоактивные пустыни.
— Старая песня на новый лад! — усмехается Костров. — А нам теперь особенно важно доказать, что Галактика обитаема, что разум сильнее безумия, что жизнь могущественна и неуничтожима!
— Наконец-то! — Восклицание это почти одновременно вырывается у всех членов группы Кострова, собравшихся у экрана осциллографа.
Космическое радиоизлучение на волне двадцать один сантиметр возобновилось тотчас же, как только истекли триста двадцать часов пятнадцать минут десять секунд паузы.
Не остается больше никаких сомнений в искусственном происхождении сигнала, пришедшего со стороны Фоциса. Все переглядываются, счастливо улыбаясь, не в силах произнести ни единого слова. Первой приходит в себя Галина. Она обнимает Алексея Кострова и звонко целует его в обе щеки:
— Поздравляю! Поздравляю вас, дорогой Алексей Дмитриевич!
Вслед за нею бросаются к Кострову и остальные. У всех какой-то ошалелый вид. А у Кострова возникает такое чувство, будто его награждают за что-то, не им совершенное.
— Почему же меня?.. Ведь это мы все вместе… — пытается он восстановить справедливость, но голос его тонет в веселых протестах.
Непонятно каким образом, но тут уже оказываются и Басов, и комендант Пархомчук, а в двери павильона заглядывают все новые и новые сотрудники обсерватории.
— Ну что, старина? — елейно улыбается Басов. — Тебя, кажется, можно поздравить?
— Да, представьте себе, — не без иронии отвечает за Кострова Галина, — этот бесперспективный Фоцис заговорил почти человеческим голосом.
— Человеческим не человеческим, но безусловно голосом разумных существ, — весело посмеивается Костров. — Хотя, помнится, ты почти не допускал такой возможности.
— Ну ладно, ладно! Не будем поминать старое, — примирительно говорит Басов, поднимая вверх обе руки. — Я готов признать свою ошибку в недооценке возможностей вашей звезды.
Галину коробит от этих слов. «Откуда у этого человека такой примитивный практицизм? — возмущенно думает она о Басове. — Он ведь не шутя, а всерьез говорит о „возможностях“ звезд, так же, как мог бы говорить о возможностях племенных рысаков заведующий конефермой».
— Разве это не общий наш праздник? — все более патетически продолжает директор обсерватории. — А вы разве не радовались бы победе Климова? И в том и в другом случае победила бы ведь наша, советская наука!
А Пархомчук горячо трясет руку Галины:
— Разве я не говорил всегда, что верю в вас? Даже тогда, когда, может быть, никто, кроме меня, и не верил…
