Она открыла глаза, медленно подняла ко мне свое мертвое лицо.
— Толя, Толя, — бормотала она невнятно. — Я же вас маленького… на руках… я вашу маму… Толя!
— Анна Филипповна, да что с вами? Здесь стекло, вы же порежетесь!
— Толя, — сказала она, — ведь я… ведь я… я подумала… Я кефирчику для Анечки, для внучки… Ох, Толя!..
И она заплакала, её грузное, оплывшее шестидесятилетнее тело содрогалось. Я поднял ее, подобрал сумку.
— Зиночка больна, а Борис в командировке, вот я за кефирчиком…
Сверху, с третьего этажа, уже бежала в распахнутом халате Зина, её дочь, моя одноклассница.
— Мама! Что с тобой? Кто тебя? Что с тобой?
— Ничего, Зиночка, ничего. Я вот упала…
— Говорила я тебе, — начала Зина.
— Зина, отведи-ка мать домой, а я схожу за кефиром.
Я вынул залитые кефиром батоны и отдал их Зине.
— Толя, а деньги-то, деньги!..
…Когда я разделался с этим кефиром и снова вышел на улицу, стало еще жарче. Парило, как перед грозой, и я взял пиджак на руку, забыв о спасительном портсигаре. На душе у меня было мерзко; перед глазами стояло помертвевшее лицо соседки, я слышал её бессвязный и бессмысленный лепет: «Толя, Толя…» Я шел по Никитскому бульвару. Он был такой же, как всегда, — веселый, нарядный, весь, как лошадь в яблоках, в крохотных тенях листьев. Только сегодня на нем не было детей. Подростки в рубашках с закатанными рукавами, развалившись на скамейках, поплевывали через плечо в газоны, да посреди аллей, надменно вздернув подбородок, шел пожилой мужчина, ведя на поводке огромного дога без намордника.
Когда я вышел на Арбатскую площадь, я увидел бегущих людей. Они торопились куда-то за старое метро, куда — я не мог увидеть: мешало здание кинотеатра. Я перебежал дорогу и протолкался сквозь толпу.
На земле, головой к стене, лежал человек. Он лежал в той самой позе, в какой был изображен труп на плакате Саши Чупрова: раскинув руки, завалив на бок согнутую в колене ногу. По рубашке расползлось красное пятно; рубашка была белая, вьетнамская — у меня тоже есть такая, мне её весной купила сестра. Он лежал совершенно неподвижно, и солнце отражалось в узких носах его модных туфель. Я даже как-то не сразу понял, что он мертв; а когда понял, меня пробрал озноб. И потрясло меня не убийство, не смерть, а именно эта чуть ли не мистическая реализация графических бредней Чупрова: почему он лежит в точно такой позе? Он почти упирался запрокинутой головой в раму афиши; на афише лихой черно-белый танцор анонсировал декаду осетинского искусства и литературы. Рядом висела полуоборванная реклама Политехнического музея:
«Кандидат экономических наук Г.С. Горнфельд прочтет лекцию на тему: «Вопросы планирования и организации труда на предприятиях…»
Дальше было оборвано.
Собравшиеся негромко переговаривались:
— Молодой.
— А может, он жив еще?
— Что вы! Он скончался: я зеркальце подносила, вот это, из сумочки.
— Кто ж это его?
— Цветочница говорит: «Подлетел длинный такой, загорелый, и выстрелил. Окликнул его, а он обернулся, он и выстрелил.»
— Кто обернулся?
— Господи, да покойник же!
— И милиции, как на тех, нет!
— Когда не надо, они всегда тут.
— Погоди, папаша, а причем тут милиция?
— Как это причем? Человека убили!
— Ну и что?
— Тьфу ты, дурак какой! Человека, говорю, убили!
— А ты, отец, полегче. Не дурей тебя. Газеты читаешь? Сегодня — можно!
— Ты, парень, не ори: покойник рядом. Газеты — газетами, а совесть знать тоже надо.
— Вы, уважаемый, что-то не то говорите. По-вашему, совесть и правительственный указ — вещи разные? Я бы на вашем месте поостерегся агитацией заниматься!
— А ты, милок, ступай отседова, пока я тебя клюшкой промеж очков не ляпнул!
— Боевой какой старикан!
— Мух-то отогнать надо бы. Нехорошо.
— Что ж это, милые мои, значит, какой ни есть хулиган пырнет вот эдак — и ничего ему за это не будет?
— Газеты, мамаша, читать надо. Сказано: «Свободное умерщвление». Но ты не тушуйся: побьют кого надо — и все.
— А кого это надо?
— Там знают кого. Зазря указ писать не станут.
— Как бы не раздели покойника. Туфли-то на нём…
— Грабить нельзя. Тут дело государственное.
Я выбрался из толпы и пошёл прочь.
Я не помню сейчас, где я бродил, сколько улиц и площадей я прошагал и как я добрел до Красной площади.
