На похоронах было не продохнуть – все свои, все люди с уважением, шелупони не позвали.
Уже перед закапыванием пацан приподнялся в гробе на локте и попросил: «Вы уж землицы-то хорошей накидайте… рыхлой…», затем, поколупав обивку гроба, добил: «Чтоб всё цивильно было… как грится…»
Умел пацан добазариться.
Пацан был не такой, как остальные.
Он смотрел исключительно парагвайский артхаус, слушал техно с Иордании, носил совершенно непригодную для жизни прическу, мешал стили одежды и курил сигареты с булавки.
Но пацану казалось, что он недостаточно отсоединился от серой толпы, ему мнилось, что он как все. Это было его наваждение.
Пацан долго ломал голову, и однажды его осенило.
Он поменял стиль походки. Быдло ходит простыми шагами – раз, два, раз, два.
Пацан же отныне стал ходить буквой «Г», как шахматный конь.
И пусть дорога до антикафе стала занимать в три раза больше времени, зато пацан почувствовал себя уникальной личностью.
Но пацан не унимался. Вскоре он придумал новый способ дыхания. Быдло дышит как – легкими: вдох, выдох, вдох, выдох.
Пацан стал вдыхать левой ноздрей, а выдыхать через сжатые губы. Еще на полгода пацан почувствовал себя кем-то выдающимся.
Однажды пацан брел до кинотеатра, чтобы посмотреть фильм про радушную сизую боливарскую мышь-девственницу, которая родила сама себя.
И на перекрестке узрел чудо: по стенке дома полз другой пацан.
Вместо глаз он вставил пуговицы с отцова мундира, руки склеил за собой Моментом, правая нога была укорочена аппаратом Илизарова, ноздри срезаны напрочь, а кожа щедро вымазана гуталином. Одет пацан был в балахон, сшитый из пакетов из Пятерочки.
Пацан в восхищении подошел и спросил:
– О друг, кажется, мы поладим. Понимаешь, я тоже уникальная личность, не такая, как иные, погляди, как я придумал ходить…
– Я не общаюсь с серым быдлом навроде тебя. Иди на дискотеку или куда ты там шел, у меня свой путь, а у вас, у обывателей, – свой, – молвил ему в ответ пацан и пополз вверх по стене.
Вечером была гроза. И много кто промок.
Шустрый был пацан.
В садике раньше всех читать научился, пизду посмотрел поранее других. В школе в 10 уже историю Древнего мира знал да водку пил, занюхивая немытыми волосами товарища.
В 13 работать пошел. На стройке шабашил.
В 15 бросил школу, начал на объекты в область выезжать.
Там поднялся до прораба. В 16 уже на машине катался, права купил.
В 17 женился, в 18 трое детей.
В 29 дедом стал, дети тоже шустрые были.
На пенсию в 35 вышел, для приличия на лавочке месяца три посидел да помер.
Поранее других.
Оказалось, что он и подгнил пошустрее всех остальных покойников – через три года ни костей, нихуя не осталось.
А там врут не врут – не знамо, но говорят, что только Архангел Гавриил вопросы задать ему собрался, так того уже и след простыл – в рай проскочил без комиссии.
Шустрый был пацан.
Пришел как-то в село могущественный пацан.
Качая плечами, он вызывал сирокко, от его шага у баб сбивался цикл, зыркал он так, что стоги сена вспыхивали на лугу. Если пацан курил, то набивал табаком бетонные трубы канализаций. Если пацан пил – то целую цистерну наилучшего ацетона. Если пацан ебал, то овраг.
Страшен был пацан в своем могуществе.
Окружил подле села пацана народ. Раздались робкие бабьи голоса: покажи, пацан, на что силен! Продемонстрируйся!
Оправил пацан штаны, подтянул туясок.
– Я бля всё! – начал пацан.
– Я бля везде, понимаешь! – гудел пацан.
– Я срал во все толчки. Я бухал со всеми людьми. Я трогал за пизду всех баб, даже мертвых и нерожденных, я нюхал портянки всех казарм. Я дышал ураганом, во мне не кровь – а Северный Ледовитый океан, я ковыряюсь после обеда в зубах вековечными дубами!
– Вот мои яйца! Глядикося! Что скажешь? – Выкатившиеся валуны придавили местную дворнягу.
– Когда я пою – люди за сто верст полагают, что это артиллерия работает али гром. Когда я танцую, люди мыслят, что началось АТО, я пацан, в том мое могущество!
Духарился пацан, надувался всё ширше и ширше.
Вены выступили на его руках.
– А дрочил ли ты на Кондолизу Райс вприсядку, о могущественный пацан? – вынырнул сухонький старичок из толпы.
Промолчал пацан, окутал себя дымом, ушел в раздумья.
Опосля встал и быстрым шагом пошел прочь из села.
Уел народ могущественного пацана.
Один пацан очень ценил гротеск.
Возвращаясь с родительского собрания, где учительница сетовала, что при такой успеваемости его сын может не получить высшие баллы при экзамене, пацан всю дорогу размышлял о педагогике.
А придя домой, усадил сына напротив себя и, закурив прямо в детской, сказал откровенно: «сына, я беседовал с Марьей Прокофьевной. Тебя, наверное, скормят гремучим змеям».
А дальше цветные детские кошмары, уколы адаптола в пятку, тридцать лет психотерапии, два несчастливых брака, ненависть к папке.
А всё объяснялось просто – пацан гротеск ценил.
СУГУБАЯ АЛЛИЛУЙЯ ВСЕМ, ПАЦАНЫ.
