— Правда истинная, государь! С весны 1721 года своих людей в Невьянск стал посылать. А в ответ: «Указам из губернии послушны не будем». Демидовы закусили удила, не слушают и не принимают меня. Забирают к себе руду, добытую на казенных рудниках для государственных заводов, сами рудники захватывают, грабят караваны, солдаты демидовские избивают крестьян и рудознатцев, посмевших работать на меня. Бывает, что и до смерти. Курьеры, что посылал с депешами по каждой такой «противности», пропадают в лесах. Демидовские десятину не платят. И вообще самовольство повсеместно творят.
Петр встал, отошел к окну, остановился, задумавшись.
— Да, обвинения серьезные. Тут с наскока не разобрать. А надобно. Дело ждать не может. Мне недосуг с вами разбираться. В поход персидский готовлюсь. Надо прокладывать торговые пути в Среднюю Азию и Индию. Взгляни-ка на карты. По твоей части.
Петр жестом пригласил Татищева к столу, на котором были разложены несколько карт. Татищев с интересом стал их рассматривать.
— Изрядно, государь. Хорошая работа! Пожалуй, что и сам бы лучше не сделал.
— Ладно, не скромничай. Твою сметку в этом деле знаю, потому только и показал.
Петр повел пальцем по карте:
— Сам с пехотой и артиллерией из Астрахани на кораблях пойду и высажусь в междуречье Терека и Койсу. Конницу отправлю сухопутным путем через моздокские степи…
— Петр Лексеич! Возьми ты, ради Бога, меня с собой! Нешто капитан артиллерийский в твоих баталиях не сгодится?!
— Спасибо, Татищев, за рвение твое. Послужил ты мне под Нарвой, в Полтавском сражении участвовал. Помню все. Твое нынешнее назначение не менее важным будет. Тебя вместо любого артиллериста поставить могу. А вместо тебя, думаю, ни один артиллерист не справится. Ты мне нужен на уральских заводах.
Петр снова подошел к окну.
— Как твои успехи в истории российской? Не бросил этого занятия?
— Времени не хватает, государь. Но пишу понемногу.
— Это хорошее дело. Нужное. Не бросай его. И проект твой по межеванию земель российских я помню. Ты с ним ко мне приходил в году, — Петр на мгновение задумался, — в одна тысяча семьсот девятнадцатом.
— Государь, все помнишь!
— Помню, Татищев, помню. Тогда недосуг было — Карла шведского добивать надобно было. Теперь вот — шаха персидского потеснить. Из похода вернусь — напомни мне. А сейчас думай о том, как славу российскую металлом уральским преумножать.
— Значит, мне возвращаться?
— Пока побудь в Москве. По вашему с Демидовыми делу велю розыск учинить. Вижу, что чехарда эта сильно делу мешает. Пора ей конец положить.
Татищев встал, понимая, что аудиенция закончена. Петр поглядел в окно и неожиданно повернулся к нему:
— А правду сказывают, что взятки берешь?
— Беру, — ответил Татищев, — но в этом ни перед Богом, ни перед Вашим Величеством не погрешаю. Ведь если судья решает дело по справедливости, то он вполне заслуживает благодарности, и думаю, противиться тому не следует, ибо, не получая ее, судья станет меньше стараться. И потом, беру только по окончании дела, а дело чиню по закону и совести, без предпочтений.
— Ты забыл, что для доброго судьи служба есть священный долг, причем ему и в мысль не приходит временная корысть, и что ты делаешь из мзды, то он делает из добродетели.
Татищев не ответил. Что тут можно сказать. Последнее слово всегда за государем.
— Иди, Татищев. В деле твоем я разберусь. А пока будь в Москве и жди вестей из Берг-коллегии.
Татищев кивнул и, развернувшись, вышел из кабинета. Петр поднял со стола колокольчик и позвонил. В дверях вырос секретарь.
— Чего изволите, государь?
— Отправьте срочно на Олонец к де Геннину моего порученца. Пусть немедленно выезжает в Москву. Как прибудет — сразу ко мне. Ступай.
Петр вернулся к окну, глубоко вздохнул и стал смотреть на весенний Кремль. А видел, может, и совсем другое, кто знает…
Летом 1722 года, оставив позади село Троицкое, пылила потихоньку карета. За ней тянулся обоз с мастерами и инструментом. В карете Геннин[6] и Татищев коротали время за вином и дорожными шахматами. Геннин налил вино в бокалы и продолжал:
— …В 1716 году на нашу свадьбу сам государь Петр Алексеевич пожаловал. Супруге моей от избытка чувств аж дурно стало. А когда он подарил нам тысячу восемьсот рублей, так она и вовсе сомлела. Сказать честно, то и я от радости слезу пустил. Сам государь император на мою свадьбу приехал! Видели бы это мои саксонские родственники. Что судьба с человеком делает!
— Государь-то за просто так не жалует. Значит, по достоинству вы в фаворе у него были. Да и сейчас, вижу, очень он вам благоволит.
— Сказать честно, до моего приезда на олонецкие заводы каждая четвертая пушка, сделанная там, разрывалась при испытаниях. После реконструкции, проведенной мною, негодными назывались уже только три пушки из тысячи!
— Вот и ответ. Лучше службы государю и не сослужишь.
— Да, любит Петр Алексеевич рвение в делах государственных. Да и о личных делах своих подданных не забывает. Великий человек! За все, чего я в жизни добился, только его могу благодарить. Слава ему!
Геннин немного помолчал и спросил: