— Забудь о злате, милок. Оно, что каменья, ибо тяжело на душу ложится. Истово молись за супругу свою. В молитве обретешь спасение. А теперь проводи меня к недужной…
Добрую неделю ходила старая знахарка к маменьке, излечила ее тяжкий недуг пользительными отварами и настоями, а под конец сказала:
— Твори добро — и Бог воздаст сторицею.
Глубокий смысл вложила в свои уста знахарка.
— Спасибо тебе, Секлетея… Грешна я. У Пресвятой Богородицы, чаю, свой грех замолить.
Васёнка так и не поняла, какой грех будет замаливать маменька перед святым образом. Но маменька молвила, что знахарка — провидица, а коль так, то и о судьбе Первушки скажет, непременно скажет — жив ли ее любый Первушка… Но как знахарку навестить? О ней ни маменьке, ни тятеньке и словечком не обмолвишься. Только заикнись о Первушке, как под сердитый гнев угодишь, особливо тятеньки. Нет, надо к ней таем сбегать. Изба Секлетеи совсем недалече, подле слободского храма Симеона Столпника.
Избенка, как и сама знахарка, была старенькой и пригорбленной, но удивительно духовитой, ибо по всем стенам висели пучки свежих и засушенных трав, от коих исходил бодрящий, благовонный воздух.
Знахарка сидела на лавке и срывала зеленые листья и цветы с какого-то растения, складывая их в берестяной кузовок.
— Здравствуй, бабушка, — робко молвила Васёнка.
Секлетея, маленькая, седенькая, с румяным (на диво!) лицом и выцветшими, но еще зоркими глазами, ласково откликнулась:
— Никак, Васёнка? Здравствуй, голубушка… Аль матушка опять занемогла?
— С маменькой все, слава Богу… Кручинушка меня гложет. Сердечко истомилось.
— Сердечко?.. А ну присядь ко мне, голубушка, да поведай мне о своей кручине.
— Отай мне надо сказать, бабушка, чтоб родители не изведали.
Секлетея долгим пристальным взглядом посмотрела на девушку, и все также ласково молвила:
— Чую, дело твое полюбовное, о суженом кручинишься. Сказывай, голубушка, коль ко мне пожаловала, да токмо ничего не утаивай. А я буду в твои очи глядеть, ибо сказано: не верь ушам, а верь глазам. Сказывай, милое дитятко.
Все-то, как на исповеди, поведала Васёнка, а старушка, держа девушку за трепетные ладони, все смотрела и смотрела в ее взволнованное страдальческое лицо, а затем тепло изронила:
— Любовь-то твоя глубокая, безоглядная, сердцем выстраданная. Такой любовью не всякого Бог одаривает. То — счастье великое.
— Но жив ли любый мой, бабушка? Скажи, скажи, родненькая?
Васёнка опустилась на колени. Большие глаза ее, заполненные слезами, с такой надеждой устремились на знахарку, что та прижала ее голову к себе, глубоко вздохнула и сердобольно молвила:
— Нашла на любовь светлую туча черная. Мнится мне, жив твой сокол ненаглядный, да токмо…
— Что? Что, бабушка?
Лицо Васёнки от недоброго предчувствия стало белее полотна.
— Мнится, умирает твой суженый. Худо ему, голубушка. Вот кабы птицей к нему полететь, да лица его коснуться. Любовь-то чудеса творит.
— Птицей? Спасибо, бабушка. Полечу к любому!
Васёнка стремглав выпорхнула из избушки в переулок, за тем и на улицу. В голове лишь одна отчаянная неодолимая мысль. Увидеть возлюбленного! Он жив! Жив!
Целиком захваченная необоримой мыслью, в одном легком голубом сарафане, с непокрытой головой, она полетела мимо выжженного острога к Углицкой башне, примыкавшей к стене Спасского монастыря, затем миновала останки обгоревших ворот и выбежала к Которосли, к перевозу, которым владела обитель. Бросилась к служкам.
— Перевезите, Христа ради!
Служки глаза вытаращили. Подбежала к дощанику какая-то запыхавшаяся, раскосмаченная девка и требует перевоза. Дивны дела твои, Господи! Никак, разума лишилась. Где это было видано, чтобы девицы без сопровождения мужчин по городу шастали?!
— Ошалела, отроковица. Немедля ступай домой!
— Нельзя мне домой, люди добрые. Перевезите, ради Христа!
— Аль дела, какие за рекой? Сказывай без утайки.
Оторопь служек (молодые, задорные; на перевоз квелых не поставишь) сменилась любопытством.
— Не таясь, скажу, люди добрые. В Коровниках дружок милый умирает. Перевезите!
— Дружок? — ухмыльнулся один из служек. — Да как же ты посмела сама к дружку бегать? О таком мы и слыхом не слыхивали. Чьих будешь?
Васёнка пришла в себя. Обмолвиться о чтимых в городе родителях — предать их сраму. Служки и вовсе не захотят ее перевезти, а того хуже — свяжут руки кушаком, да к тятеньке за мзду отведут. Пресвятая Богородица, что же делать? Придется наплести три короба.
— Нет у меня ныне ни тятеньки, ни маменьки, ни братца родного. Всех треклятые вороги загубили. Сиротинушка я.
— Ишь ты… А денежки найдутся?
— Денежки?.. И денежек вороги не оставили. Всё расхитили.
— Тогда ступай прочь, девка. Обитель и без того оскудела. Не пускай слезу. Ступай!
Осерчала Васёнка.
— Недобрые вы люди, а еще в обители служите, скареды гривастые!
— Ах, ты приблуда. Беги, покуда цела!
— И без вас обойдусь! — загорячилась Васёнка и кинулась в реку, норовя переплыть Которосль.
— А ну стой, дите несмышленое!
Васенка (была уже по грудь в воде) обернулась и увидела пожилого рыбаря в челне, кой торопливо сматывал удилище.
— Перевезу!
Помог Васёнке забраться в челн.
