Анисима обуревали противоречивые мысли. Не простая дочь заскочила в его дом, а самого Акима Лагуна, недавнего тысяцкого, который мужественно ратоборствовал с ляхами. Надлежало отправить Васёнку восвояси, ибо едва ли Лагун отпустил ее, да еще одну, в Коровники. Правда, Васёнка на вопрос: с ведома ли ее родителей она очутилась в слободе? — утвердительно кивнула, но в это было нелегко уверовать, поелику не мог Лагун отпустить свою дочь к Первушке, которого он чуть ли не сутки продержал в чулане, а затем повелел его изрядно отдубасить. Наверняка слукавила Васёнка, по ее лицу было заметно… Но и унижаться перед Лагуном не хотелось. Привести ее к тысяцкому — признать вину Первушки, а вкупе с этим уронить и собственное достоинство. Первушка был перед Лагуном честен, попросив у него руки дочери. Разумеется, обряд преступил, но он не имеет ни отца, ни матери. Сирота! Не такой уж великий грех, чтоб унижаться перед Лагуном… Пусть Васёнка заночует, а утро вечера мудренее.
…………………………………………………
Всю ночь ездил Лагун по Ярославлю, даже десяток стрельцов подключил к поискам, но все было тщетно. Васёнка бесследно исчезла. На сердце Акима навалилась каменная глыба. Он, как это ни ужасно, потерял единственную дочь.
В избе царило уныние. Серафима Осиповна и Матрена стояли на коленях и молились Богородице, измотанный же Аким Поликарпыч, мрачнее тучи, прилег на лавку, дабы слегка отдохнуть, а затем вновь продолжить розыски.
И вдруг в избу вбежал Филатка.
— Сыскалась!
Аким порывисто поднялся с лавки.
— Где?!
— Дык, ко двору идет.
Аким торопливо вышел на крыльцо. Встречу, в сопровождении какого-то мужика, опустив голову, шла Васёнка.
— Жива, дочка?
— Жива, тятенька, — еще ниже склонив голову, робко произнесла Васёнка и проскользнула в избу.
Мужчина, в темно-зеленом кафтане, в сапогах из доброй телячьей кожи, метнув на Лагуна прощупывающий взгляд, поздоровался обычаем:
— Здрав буде, Аким Поликарпыч.
— И тебе доброго здоровья… Не ведаю, кто ты.
— Анисим, сын Васильев.
— Имя, кажись, знакомое. Не о тебе ли в Воеводской избе толковали, что ты был одним из заводчиков бунта супротив ляхов?
— Заводчик не заводчик, а к бунту люд призывал.
Анисим разговаривал с достоинством, что пришлось по нраву Лагуну.
— Заходи в избу, Анисим Васильев. Дорогим гостем будешь, коль дочку ко мне привел. Все ли с ней ладно?
— Ничего худого, Аким Поликарпыч.
— Слава тебе, Господи!
Камень с плеч! Не зря всю ночь молилась Серафима. Но допрежь надо гостя напоить, накормить, а затем и к расспросам приступить.
Но Анисим не стал оттягивать разговор и, еще не присаживаясь к столу, молвил:
— Мыслю, трапеза не понадобится… Дочь твоя наведалась в Коровники в мою избу, дабы свидеться с моим племянником Первушкой, кой печь у тебя изладил.
— С Первушкой? — ахнул Лагун. — Так он тебе племянник?
Лицо Акима ожесточилось, а затем приняло растерянный вид.
— Племянник, — кивнул Анисим, а к тебе приходил от купца Светешникова.
— Да как она посмела из дому отлучаться?! — зашелся от гнева Лагун. — С какой стати?
— Охолонь, Аким Поликарпыч. Первушка получил тяжелую рану от ворога и умирал, вот твоя дочь и навестила моего сыновца.
— Да кто ей поведал?!
— Рыбаки нашей слободы. Они подле твоего двора проходили, дабы рыбой погорельцев оделить, а тут дочь твоя у калитки оказалась, щуку предложили. Слово за слово — и о Первушке обмолвились. Вот та и помчалась, сломя голову. Знать, изрядно приглянулся ей мой сыновец. Ты уж шибко не серчай на нее, Аким Поликарпыч. Она уж и сама опамятовалась, да было поздно. Пришлось заночевать у меня.
Филатку Анисим и Васёнка повстречали подле Углицкой башни. Тот был ужасно огорчен.
— Коль Аким изведает о нашем разговоре, Васёнка, то убьет меня. Не ведаю, как и быть.
— Не убьет. Единого слова о тебе не вымолвлю.
— Дык, а с чьих же слов ты в Коровники побежала?
Придумку высказал Анисим…
Лагун хоть и поостыл в гневе, но лицо его по-прежнему оставалось суровым. Вины, кажись, на Анисиме нет, правда, он мог бы доставить Васёнку и ночью, но по ночам по городу ходить опасливо. А вот дочь…
— Не тебе, Анисиму, о моей дочери попечение изъявлять. Сам разберусь, как с ней поступать.
— Истинно. Воля родительская — воля Божья… Пойду я, Аким Поликарпыч.
Лагун не задерживал.
Анисим всю дорогу вспоминал, как ожесточилось лицо Акима при упоминании Первушки. Никак до сих пор зол на него Лагун. Надо бы о разбойном нападении на сыновца ему изречь, но почему-то сдержал себя.
А Лагун призадумался, еще не решив, как поступить ему с Васёнкой. Слава Богу, дочь вернулась, но она вновь содеяла веское согрешение.
В тот победный день, когда Лисовский понужден был снять осаду, для волжского града Ярославля исчерпались наиболее тяжкие испытания, выпавшие на его долю в годы польского вторжения. Но для всего Московского царства самые черные дни были еще впереди.
