Я остаюсь в оледенелой келье и слышу, как с потолка капает вода – кап, кап… Так время отсчитывает секунды.
«Еще один день, – думаю я. – Что может изменить один день?»
И ошибаюсь.
Он меняет многое.
* * *
Вспоминает ли Торий время, проведенное в Улье? Если и вспоминает, то не показывает вида. Лишь однажды я спрашиваю, почему он решился на такой шаг. Почему пришел к васпам, зная, что его ждет.
– Почему? – повторяет Торий и ухмыляется болезненно, словно на какой-то миг возвращается в те страшные дни. – Да потому, что вы долбанные психи! Если б я повел себя иначе, разве ты послушал бы меня?
Больше на эту тему он не говорит. Торий все для себя решил и простил. Это дорогого стоит – простить своего врага. Чувствую к нему невольное уважение, потому что сам далеко не так великодушен. Но раскаиваюсь ли? Сложно сказать. Когда на тебе висит груз многих загубленных жизней, чьи-то отбитые почки кажутся сущими пустяками.
* * *
Сегодня Торий меняет деловой костюм на неброскую куртку и джинсы. Машину паркует в соседнем дворе: когда собираешься взламывать чужую квартиру, лучше не привлекать внимания.
– Умеешь ты находить проблемы, – ворчит Торий, пока мы пересекаем двор, перепрыгивая через лужи. Ветер гнет верхушки деревьев, забирается за пазуху, продувает насквозь. Торий чертыхается при каждом шаге – он уже ненавидит и погоду, и меня, и всех васпов вместе взятых.
– У меня на носу симпозиум, – ноет он. – Неотредактированная статья. Куча недоделанной работы! Вместо этого я потакаю твоей паранойе! И мало того – собираюсь нарушить закон!
– Справлюсь сам.
Торий фыркает.
– Ну да! Как же! Выпускать тебя одного – все равно, что бросать гранату без чеки. Где-то да рванет.
Расс пережидает дождь под козырьком подъезда.
– Я ждал тебя одного, – говорит он.
Торий хмурится. Согласен: не лучшее приветствие для старых знакомых. Учитывая, что комендант был одним из первых, кто принял идеи профессора. Но я также понимаю, что Расс не хотел никого обидеть. В Ульях нас учили молчать, скрываться и лгать. Теперь же появилась возможность говорить открыто, и мы делаем это неуклюже, часто не понимая, что слова тоже ранят.
– Рад, что ты согласился помочь, Вик, – тем временем продолжает Расс. – Помощь человека пригодится.
– У меня долг перед Полом, – отвечает Торий. – В его смерти есть и моя вина. Наверное, я обещал слишком многое тогда…
– Пол не из тех, кто ломается быстро, – перебивает Расс. – Его убили.
– Хорошо, – сухо говорит профессор. – Давайте выясним это. К двум мне надо вернуться на работу.
И первым заходит в подъезд.
Дому давно требуется ремонт: штукатурка облуплена, стены исписаны, на лестнице стоит резкий запах. Торий морщит нос и закрывается рукавом. А я думаю, что даже такие условия гораздо лучше, чем холодные казематы Улья, где с потолка капает вода, от сырости стены покрываются черным налетом, а ночную тишь то и дело разрывает тоскливый вой сирены.
Каморка у вахтера немногим больше, чем у Расса. Мы едва умещаемся там втроем. А сам вахтер – сухой старичок, закутанный в ватник.
– Как здоровье, дед? – спрашивает Расс. – Хвораешь?
– Как не хворать, – охотно отвечает вахтер, кашляет, утирает распухший нос. – Сырость-то вон какая. Непогода. Хороший хозяин собаку на улицу не гонит. Только вы ходите…
– Не ходили бы, коль не нужда, – комендант ставит на стол бутылку спирта. – Поправься вот.
Глаза вахтера поблескивают из-под кустистых бровей. Он улыбается, отчего борода раздвигается в стороны, и морщины лучами разбегаются по темному лицу.
– А за это хорошо, за это спасибо! – радуется старик, и на столе тут же появляются запыленные стаканы со следами прошлых попоек. – Изнутри оно греться куда полезней да приятнее. Вот и закусочка, чем бог послал.
Старик выкладывает шмат сала и полкраюшки хлеба. Сглатываю слюну – последние дни я перебивался кое-как, поэтому смотрю не на стол, а в угол, заросший паутиной.
– Некогда нам.
Старик кряхтит и вздыхает.
– Все-то вы, молодежь, бегаете. Все торопитесь. Неужто по лесам не набегались? Так вся жизнь в беготне и пройдет.
Он шаркает в сторону шкафа. За стеклом на крючках висят связки ключей. Дед роется в них, перебирая сухими пальцами. Ключи звякают, словно ржавые колокольчики.
– Я в свое время тоже набегался, – продолжает он. – Да только к чему пришел? Ни угла своего нет, ни помощи. А умру – дай бог, чтобы похоронили по-человечески. А то кинут в яму, как собаку бездомную.
Он, наконец, снимает связку и протягивает мне, а не Рассу. Беру ее бережно, как полгода назад брал ключи от собственной квартиры.
– А что, дед, – говорит Расс. – Ты прав. Пусть они идут, а я с тобой останусь. Помянем боевого товарища.
Он садится к столу и подмигивает нам. Я понимаю без слов, Расс не зря остается на вахте и в случае опасности задержит любопытных и подаст сигнал.