В ночь после допроса Тория не спится. Сижу на застеленных тонким покрывалом нарах, вглядываюсь в красноватый полумрак — работает только запасной генератор, остальные давно вышли из строя. За стенами Улья течет сырая весенняя ночь — в ней, будто в смоле, вязнут измученные дозорные. Каждый час докладывают: все тихо. Но какое-то смутное беспокойство мешает расслабиться, довериться тягучей ночной тишине. Я пытаюсь списать это на последний разговор с Полом — его слова беспокоят, они по кругу ходят в голове, бросая вызов моему агонизирующему миру. Я отмахиваюсь от них, как от назойливых мух. И под утро все-таки проваливаюсь в забытье.
И пропускаю момент, когда первый снаряд сносит верхушку Улья.
Удар подбрасывает меня с постели, и я чувствую, как сотрясаются и гудят стены. В комнату врывается взмыленный часовой.
— Атака! — с порога докладывает он.
Слова тонут в тоскливом вое сирены. Я узнаю этот страшный звук: так выла умирающая Королева. И голова плывет, и плывет в дрожащих отблесках лицо часового, и вибрируют стены Улья. Я вижу, как отслаивается пластами штукатурка, и толкаю часового плечом — он вываливается в коридор, а я прыгаю следом прежде, чем обрушивается потолок. А в голове пульсирует одна-единственная мысль:
"Прозевали! Атаку прозевали!"
Улей сотрясается снова. Коридоры наполняются топотом бегущих ног. Я тоже бегу — пандус дрожит под сапогами, пот стекает за ворот мундира. Я сворачиваю в четвертый коридор и сталкиваюсь с комендантом Рассом.
— Западный сектор разрушен! — стараясь перекрыть сирену, орет он во всю глотку — совсем не так, как полагается васпам. — Купол и три яруса в клочья! На четвертом пожар!
— Как проворонили? — рычу я.
Комендант болезненно скалится. В красноватом свечении он похож на демона, восставшего из подземных глубин Эреба.
— Управляемая ракета, — отвечает он. — Со стороны пальнули. Первая по касательной. Вторая в яблочко.
Он смотрит на меня исподлобья, говорит:
— Держим оборону с юга. Прикажете подкрепление?
Мне хочется рассмеяться коменданту в лицо.
Подкрепление? Чем?
В последнем уцелевшем Улье — около двух тысяч васпов. Полуголодных, измученных. Вертолетов нет. Бронетехники нет. В гараже несколько гусеничных вездеходов, но удастся ли добраться до них? Вооружения тоже по минимуму. Наша задача теперь — не победить, а выжить.
— Отступаем, — говорю я. — Согласно плану эвакуации.
Расс с облегчением выпускает воздух сквозь сжатые зубы.
— Так точно, — с готовностью отвечает он. — Есть отступать.
И ныряет в темноту соседнего коридора.
Сирена больше не воет — хрипит на последнем издыхании. Мигание ламп становится все интенсивнее, от этого мельтешения болезненно пульсирует глазное яблоко и я пробираюсь дальше почти на ощупь. Вниз. Мимо выломанной кабины лифта — бесполезной капсулы с оборванными проводами. Мимо тренажерных залов, а проще — пыточных. Надо спуститься еще на ярус — там находится вход в катакомбы. И мне мучительно больно осознавать, что вместо того, чтобы принять бой, мы бежим во мрак подземелья, как тараканы.
Улей содрогается, будто картонная коробка. Где-то вдалеке слышны выстрелы, и я замедляю шаг и инстинктивно выхватываю из кобуры маузер.
Я не присутствовал при первых бомбардировках, но узнал достаточно. После артобстрела и на волне разрушений и паники в Ульи высаживаются военные. Они добивают оставшихся в живых. Некоторых отлавливают, всаживая сонные пули — людям нужны подопытные жуки. Тех, кому удалось бежать — накрывают у выхода электрошоковыми сетями. Дернешься — получишь высокочастотный электрический удар, грозящий блокадой нервных окончаний (возможно, и получением мелких ожогов). Так на моих глазах схватили преторианца Дирка и весь его взвод. Не скажу, что им повезло. По мне лучше сдохнуть, чем снова попасть в лабораторию. И надежды нет. И Королева мертва. За что же нам сражаться теперь?
Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к отсыревшей стене. Холод гуляет под мундиром, руки почему-то дрожат. Страха нет, но пустота гложет меня изнутри. И я не знаю, есть ли смысл сохранять популяцию или лучше сдаться на милость победителям и разом прекратить наше существование? Смерть всегда милостива. Иногда — это наилучший выход.
— Ян!
Кто-то окликает меня. Я поворачиваюсь и вижу сосредоточенное лицо офицера Пола.
— Выход "С" в другой стороне, — говорит он.
Киваю согласно.
— Знаю.
— Склады тоже.
— Я не иду на склады.
— Тогда куда?
Пол смотрит пытливо. И сказанные им слова сигнальными ракетами вспыхивают в моей внутренней тьме: "Надежда… она приятна на вкус…"
Я не отвечаю, но он словно читает мои мысли.
— Хочешь вытащить своего человечка? — спрашивает он.
Я не желаю спорить, поэтому отвечаю холодно:
— Возможно.
— Он болен, — говорит Пол. — Будет обузой. Если выживешь — найдешь другого.
Я сам думал об этом. Возможно, я бы так и поступил. В конце концов, Торий не знает, как синтезировать "мертвую воду". Он — всего лишь исполнитель. Винтик в уродливом и страшном механизме, породившим васпов.
