Он отвернулся и закрыл лицо руками. Я услышала слезы в его голосе. Мистер Моррис с врожденной деликатностью прикоснулся к его плечу, а затем спокойно вышел из комнаты. Я думаю, есть что-то такое в женской природе, что позволяет мужчинам раскрывать перед нами свои чувства и эмоции, не опасаясь, что это бросает тень на их мужественность. Когда мы остались одни с лордом Годалмингом, он бросился на диван и открыто отдался обуревавшим его чувствам, Я села рядом с ним и взяла его руку. Мне кажется, он не мог подумать обо мне плохо — он настоящий джентльмен. Я видела, что сердце его разрывается, и сказала ему:
— Я любила Люси и знаю, кем она была для вас и кем вы были для нее. Мы с ней были как сестры. Теперь, когда ее нет, позвольте же мне быть вам сестрой в вашем несчастье. Я знаю вашу печаль, хотя и не могу наверняка постичь всю глубину ее. Если сочувствие и сострадание помогут вам. в беде, позвольте мне помочь вам ради Люси.
Горе захлестнуло несчастного, Мне казалось, что все доселе тайно переживаемое страдание вырвалось наружу. Б порыве отчаяния он всплеснул руками. Он вскочил и сел опять, слезы текли по его лицу. Я почувствовала к нему бесконечную жалость и, ни о чем не думая, обняла его. Всхлипывая, он положил голову мне на плечо и плакал, сотрясаясь от переживаний, как; маленький изможденный ребенок.
В каждой женщине, вероятно, живет материнское чувство, которое позволяет духу возвыситься над мелочами. Я чувствовала голову этого большого горюющего человека на своем плече, гладила его волосы, будто это была голова моего собственного ребенка. Наверное, странно, но я о том не думала. Постепенно его рыдания прекратились, он встал с извинениями, не скрывая своих чувств. Он сказал, что за последние дни и ночи — томительные дни и бессонные ночи — ему не с кем было даже поговорить так, как говорят с людьми в беде, Не было рядом женщины, чье сочувствие придало бы ему силы, с которой он мог бы говорить свободно.
— Теперь я знаю, как я страдал,— сказал он, вытирая глаза.— Но я еще не могу постичь, чем было для меня ваше сострадание. Со временем я пойму это лучше, и поверьте, хоть я и сейчас полон благодарности, она будет еще больше, когда я лучше пойму, что произошло, Позвольте мне быть вам братом на всю жизнь — ради нашей дорогой Люси.
— Ради нашей дорогой Люси,— произнесла я, и мы пожали друг другу руки.
— И ради вас самой,— добавил он.— Ибо если, уважение и благодарность мужчины чего-то стоят, вы их действительно заслуживаете. Если вдруг в будущем вам понадобятся помощь и поддержка мужчины, поверьте, вам не придется долго ждать. Дай вам Бог, однако, чтобы никогда не настал в вашей жизни черный день. Но если что-то случится, обещайте дать мне знать немедленно.
Он был так серьезен, а его печаль столь искренней, что я сказала:
— Обещаю.
Проходя по коридору, я увидела мистера Морриса, смотревшего в окно. Он обернулся, услышав мои шаги.
— Как Артур? — спросил он. Потом, заметив мои покрасневшие глаза, продолжал: — А, вижу, вы его утешали! Бедный малый, ему это необходимо. Никто, кроме женщины, не может помочь мужчине, когда у него сердечное горе; а его некому было утешить.
Он переносил свое собственное горе так мужественно, что мое сердце истекало за него кровью. Я видела рукопись в его руках и знала, что, прочитав ее, он поймет, как много я знала, поэтому сказала ему
— Я бы хотела иметь возможность утешить всех, чьи сердца страдают. Разрешите мне быть и вашим другом и приходите ко мне за утешением, когда вам. будет нужно. Вы узнаете потом, почему я так говорю.
Он увидел, что я говорю серьезно, и, подойдя ко мне, взял мою руку и поднес ее к своим губам. Это показалось лше жалким утешением для такой мужественной и бескорыстной души; инстинкивно я наклонилась и поцеловала его. Слезы подступили к его глазам, но заговорил он совершенно спокойным голосом:
— Деточка, вы никогда не раскаетесь в этой искренней доброте!
Затем он прошел в кабинет к своему товарищу.
«Деточка» — это то самое слово, с которым он обращался к Люси,— ей он доказал свою дружбу!
Я вернулся домой в пять часов и узнал, что Годалминг и Моррис не только приехали, но уже успели проштудировать копии различных дневников и писем, составленных и написанных Харкером и его женой. Харкер еще не вернулся из своей экспедиции. Миссис Харкер дала нам по чашке чаю, и я откровенно признаюсь, что первый раз с тех пор, как я живу в этом старом здании, оно напоминает то, что называют домом. Когда мы кончили чаепитие, миссис Харкер обратилась ко мне:
— Доктор Сьюард, могу ли я попросить вас об одолжении? Я хочу видеть вашего пациента мистера Ренфилда. Позвольте мне повидаться с ним. Написанное о нем в вашем дневнике меня страшно интересует!
Не было никакого основания для отказа, поэтому я взял ее с собой. Когда я вошел в комнату Ренфилда, то сказал ему, что его хочет видеть одна дама, на что он ответил только:
— Зачем?
— Она обходит весь дом и хочет видеть всех его обитателей,— ответил я.
