– Это худшее, что может случиться, когда королева становится перед королем, – возразил Шамфор с забавной миной. – Такое положение почти уже сгубило прекрасную Францию, а ваша игра, думаете вы, может на нем держаться? Королева, друг мой, не должна никогда становиться перед королем, потому что тогда, думая, что они совместно управляют государством, она вмешивается в дела, а это уже совсем скверное женское рукоделие. Насколько прекраснее будет все вокруг короля, если королева, отбросив тщеславие и гордое воображение, что всякая политика всего лучше обретается в ее руках, будет всегда оставаться между троном и народом. Смотрите, вот выступает, наконец, защищаемая двумя пешками башня. Эти фигуры представляют для меня всегда народную партию во всей своей природной силе и энергии. Вот эта народная группа ставится против королевы и многозначительным «шах королеве» угрожает ее величеству.
Громкое «браво» раздалось кругом при этих словах Шамфора, что доставило ему, по-видимому, большое удовольствие.
– Дело не так плохо, как кажется, – возразил аббат, с величайшим спокойствием выдвигая новую фигуру. – Вот слон; им уничтожается всякая опасность для короля и королевы со стороны простых фигур.
– Слоны не могут уже спасти монархов, – отвечал Шамфор значительно. – Они ведь царедворцы и двигаются всегда лишь в косом направлении. Погибают же при появлении первого попавшегося коня.
– Этот ваш конь, подобно философу-маркизу настоящей эпохи, – возразил Черутти с некоторой досадой, – является совсем некстати. Но выступаю против него пешкой, чтобы вы не думали, господин Шамфор, что королевская власть совсем уже покинута народом.
– Это меня нимало не тревожит, беру за это конем вашего слона, – с живостью возразил Шамфор. – Конь становится перед вашей королевой. Если же она захочет взять его, то попадает неминуемо в пасть находящейся под нею башни.
– Вижу, что вы опасный партнер, – заметил аббат. – Мне, кажется, придется сдаться. Но победит ли и на самом деле народная партия, кто знает! – прибавил он, смешивая фигуры.
В эту минуту загудел колокол церкви Богоматери, возвещая о выходе процессии. Эти торжественные удары были так внезапны и могучи, что Шамфор почти вздрогнул от испуга. Составив шахматную доску на пол, он вспрыгнул на стол, чтобы лучше видеть поверх заполнившей улицу толпы. Высокий аббат, встав на стул, уверял, что он уже видит вдали начало шествия.
– Вот дошедшие до наших ушей удары колокола 1789 года! – сказал Шамфор аббату. – Колокол этот прозвучит во всех странах и над всеми народами. Торжественный, многозначительный звон этот говорит уже вам, Черутти, что народная партия победила или хочет победить, а это одно и то же. Воля народа вместе с тем всегда и действие его. Колокол этот звучит не только для всех народов, но и для всех времен, потому что им огласятся будущие времена.
Тут раздались торжественные, прекрасные мелодии музыкальных хоров, расставленных на определенном расстоянии один от другого. Звуки военных маршей, дробь барабанов, громкие трубы – все это смешивалось с величественным, стройным церковным пением.
Шествие приближалось. Начинало его легкими и быстрыми шагами версальское духовенство, имея посредине королевскую капеллу. За ним шли депутаты третьего сословия, или общин, как называли их более осторожные. Все они были в черном одеянии с накинутой поверх шелковой черной пелериной и белым батистовым галстуком. Одно уже число их, доходящее до шестисот человек, представляло в процессии ее главную составную часть, а их однообразное черное одеяние производило необычайно строгое, почти страшное впечатление. Шествовали же эти люди такою твердою поступью, с таким спокойствием и энергией, что вполне оправдывали придаваемое им в этот день значение, как ядру сословия граждан.
При появлении третьего сословия вся собравшаяся на улице масса народа разразилась невероятно радостными восклицаниями. Хлопали в ладоши, бросали вверх шляпы, выражая свою радость всевозможными возгласами. Из окон и с балконов дамы махали белыми платками; на всех лицах отражалась гордость и ликование, и у многих на глазах блестели слезы восторга.
– Вот третье сословие! – сказал Шамфор, в радостном возбуждении обвив рукою шею аббата. – С каждым его шагом сердце мое бьется так, как он бьется только у жениха при виде своей невесты. Это третье сословие не есть сословие, но вся нация. Из оставшейся отверстой расщелины земли оно вышло сразу на свет божий, как дитя свободы и любимец солнца, и теперь никто счастлив быть не может, пока оно им не будет!
– Упадете с вашего шахматного стола, Шамфор, если будете так волноваться! – воскликнул аббат Черутти, поддерживая своего друга. – А-а, наконец-то я вижу и нашего друга Мирабо, красиво и твердо выступающего среди членов третьего сословия. Но почему он не в одинаковом с ними костюме? Почему наш гениальный друг остался в своем дворянском одеянии среди черных пелерин, с которыми он имеет честь представлять третье сословие?
