— Да в них можно посадить каштановое дерево из Тюильри! — сказала она. — Как только ухитрились обжечь эти громадины?
— Сударыня, — сказал Монте-Кристо, — разве можем ответить на это мы, умеющие мастерить статуэтки и стекло тоньше кисеи? Это работа других веков, в некотором роде создание гениев земли и моря.
— Вот как? И к какой примерно эпохе они относятся?
— Этого я не знаю; я слышал только, что какой-то китайский император велел построить особую обжигательную печь; в этой печи обожгли, одну за другой, двенадцать таких ваз. Две из них лопнули в огне; десять остальных спустили в море на глубину трехсот саженей. Море, зная, что от него требуется, обволокло их своими водорослями, покрыло кораллами, врезало в них раковины; на невероятной глубине все это спаяли вместе два столетия, потому что император, который хотел проделать этот опыт, был сметен революцией, и после него осталась только запись, свидетельствующая о том, что вазы были обожжены и спущены на морское дно. Через двести лет нашли эту запись и решили извлечь вазы. Водолазы в особо устроенных приспособлениях начали поиски в той бухте, куда их опустили; но из десяти ваз нашли только три; остальные были смыты и разбиты волнами. Я люблю эти вазы; я воображаю иногда, что в глубину их с удивлением бросали свой тусклый и холодный взгляд таинственные, наводящие ужас, бесформенные чудища, каких могут видеть только водолазы, и что мириады рыб укрывались в них от преследования врагов.
Между тем Данглар, равнодушный к редкостям, машинально обрывал один за другим цветы великолепного померанцевого дерева; покончив с померанцевым деревом, он перешел к кактусу, но кактус, не столь покладистый, жестоко уколол его.
Тогда он вздрогнул и протер глаза, словно просыпаясь от сна.
— Барон, — сказал ему, улыбаясь, Монте-Кристо, — вам, любителю живописи и обладателю таких прекрасных произведений, я не смею хвалить свои картины. Но все же вот два Гоббемы, Пауль Поттер, Мирис, два Герарда Доу, Рафаэль, Ван-Дейк, Сурбаран и два-три Мурильо, которые достойны быть вам представлены.
— Позвольте! — сказал Дебрэ. — Вот этого Гоббему я узнаю.
— В самом деле?
— Да, его предлагали Музею.
— Там, кажется, нет ни одного Гоббемы? — вставил Монте-Кристо.
— Нет, и, несмотря на это, Музей отказался его приобрести.
— Почему же? — спросил Шато-Рено.
— Ваша наивность очаровательна; да потому, что у правительства нет для этого средств.
— Прошу прощенья! — сказал Шато-Рено. — Я вот уже восемь лет слышу это каждый день и все еще не могу привыкнуть.
— Со временем привыкнете, — сказал Дебрэ.
— Не думаю, — ответил Шато-Рено.
— Майор Бартоломео Кавальканти, виконт Андреа Кавальканти! — доложил Батистен.
В высоком черном атласном галстуке только что из магазина, гладко выбритый, седоусый, с уверенным взглядом, в майорском мундире, украшенном тремя звездами и пятью крестами, с безукоризненной выправкой старого солдата, — таким явился майор Бартоломео Кавальканти, уже знакомый нам нежный отец.
Рядом с ним шел, одетый с иголочки, с улыбкой на губах, виконт Андреа Кавальканти, точно так же знакомый нам почтительный сын.
Моррель, Дебрэ и Шато-Рено разговаривали между собой: они поглядывали то на отца, то на сына и, естественно, задерживались на этом последнем, тщательнейшим образом изучая его.
— Кавальканти! — проговорил Дебрэ.
— Звучное имя, черт побери! — сказал Моррель.
— Да, — сказал Шато-Рено, — это верно. Итальянцы именуют себя хорошо, по одеваются плохо.
— Вы придираетесь, Шато-Рено, — возразил Дебрэ, — его костюм отлично сшит и совсем новый.
— Именно это мне и не правится. У этого господина такой вид, будто он сегодня в первый раз оделся.
— Кто такие эти господа? — спросил Данглар у Монте-Кристо.
— Вы же слышали: Кавальканти.
— Это только имя, оно ничего мне не говорит.
— Да, вы ведь не разбираетесь в нашей итальянской знати; сказать «Кавальканти», значит сказать — вельможа.
— Крупное состояние? — спросил банкир.
— Сказочное.
— Что они делают?
— Безуспешно стараются его прожить. Кстати, они аккредитованы на ваш банк, они сказали мне это, когда были у меня третьего дня. Я даже ради вас и пригласил их. Я вам их представлю.
— Мне кажется, они очень чисто говорят по-французски, — сказал Данглар.
— Сын воспитывался в каком-то коллеже на юге Франции, в Марселе или его окрестностях как будто. Сейчас он в совершенном восторге.
— От чего? — спросила баронесса.
— От француженок, сударыня. Он непременно хочет жениться на парижанке.
— Нечего сказать, остроумно придумал! — заявил Данглар, пожимая плечами.
Госпожа Данглар бросила на мужа взгляд, который в другое время предвещал бы бурю, по и на этот раз она смолчала.
— Барон сегодня как будто в очень мрачном настроении, — сказал Монте-Кристо г-же Данглар, — уж не хотят ли его сделать министром?
— Пока пет, насколько я знаю. Я скорее склонна думать, что он играл на бирже и проиграл, и теперь не знает, на ком сорвать досаду.
— Господин и госпожа де Вильфор! — возгласил Батистен.
Королевский прокурор с супругой вошли в комнату.
