Шестилетний кудрявый, в буклях на французский манер, Павел был робок и смирен. Прозрачная кожа и огромные голубые глаза, белокурые волосы и худенькое тельце выдавали в нем ребенка заласканного и страшившегося всякой перемены.
Иван Иванович, высокий и красивый мужчина, одетый по последней французской моде, в высоком парике в три локона, выступил вперед и тенорком ласково и слащаво начал речь:
— Ваше сиятельство, великий князь Павел Петрович, представляю вам вашего воспитателя, обер-гофмейстера вашего двора Никиту Ивановича Панина. Будьте ему послушны, ибо он научит вас всем премудростям…
На глазах ребенка показались слезы. Уже давно, с месяц назад, все стращали его этим угрюмым стариком. И хотя Панин не походил на страшилище, созданное его воображением, Павел расплакался, вспомнив, как мамки и няни пугали его — все веселости кончатся, все резвости — Никита Иванович запретит…
Слезы катились в три ручья по бледным прозрачным щекам Павла, вздернутый нос покраснел. Никита Иванович, не ожидавший такого приема, едва нашелся.
— Взрослый мужчина не должен плакать, — сказал он суровым голосом, — а ну-ка если б наши солдаты под Гросс-Егерсдорфом плакали, как бы они одержали победу над страшным Фридрихом?
Павел с любопытством взглянул на Панина. Он где-то что-то слышал о Гросс-Егерсдорфе, но что это такое, еще никак не мог понять.
— А хотите, ваше сиятельство, покажу вам, как бились наши солдаты и как бежал сам король прусский?
Мгновенно высохли слезы, и мальчик с любопытством и удивлением взглянул на воспитателя.
Никита Иванович взмахнул рукой, и тотчас трое слуг внесли в столовую три ящика.
— Поглядите-ка, что я вам тут припас, — сказал Никита Иванович. Павел спрыгнул с высокого стула, на котором сидел за столом, и подбежал к ящикам.
Раскрыв один из них, он увидел целую гору больших оловянных солдатиков, раскрашенных в цвета прусской армии — грубые сапоги, зеленые мундиры, пудреные косицы за спиной, ружья у ноги.
— Таковы солдаты Фридриха, — подошел к сундуку и Никита Иванович, — а вот наши…
Крышка второго сундука откинулась, и взору маленького великого князя предстала русская армия, одетая на манер французской — нарядные красные камзолы, парики, изящные башмаки, ружья у ноги.
— А что в третьем? — робко спросил Павел у страшного старика.
— А тут диспозиция, то бишь кусты, болота, крепости, деревни.
— А у меня тоже есть гренадеры и солдаты, — похвастался Павел. — Только на них литеры, я по ним читать учусь…
— Молодец, ваше сиятельство, — одобрил Никита Иванович, — ну что, устроим Гросс-Егерсдорф?
Павел захлопал в ладоши.
Михайло Ларионович и Иван Иванович давно удалились, няни и мамки тихонько сидели по углам, а Никита Иванович и Павел играли в сражение. Никита Иванович все время по ходу дела расставлял русских солдат и пруссаков и объяснял диспозицию боя. Пушечки с ядрами то и дело стреляли, солдаты падали, а из-за перелеска выскакивала конница Третьего Новгородского полка и мчалась на пруссаков.
Павел был покорен. При расставании уже не лил слез, а спрашивал, скоро ли придет Никита Иванович и еще покажет ему Гросс-Егерсдорф…
Перед уходом Никиты Ивановича Павел ждал с замиранием сердца, что «угрюмый старик» заберет с собой и три заветных сундука. Но Никита Иванович погладил Павла по белой головке и ласково сказал:
— Этих пруссаков и русских солдат я привез из Швеции. Там умеют выливать солдатиков из олова, а когда оно застынет, раскрашивают. Это мой вам подарок в знак нашего знакомства…
Павел бросился к Никите Ивановичу и обнял его ноги.
— Ну-ну, — притворно-серьезно сказал Никита Иванович, — поблагодарите, как вас учили…
И Павел бойко сказал слова благодарности на французском языке.
Когда дверь закрылась, Павел бросился к сундукам и принялся расставлять солдат. Но одному делать это было скучно, и он пожалел, что старик ушел, не ползает вместе с ним на коленях по полу, не палит из пушечек и не кричит во все горло «ура!». Он с нетерпением ждал своего соратника по военному делу…
Но на другой день Никита Иванович объявил, что они идут гулять по саду. Тщательно завитый и одетый, словно взрослый кавалер, Павел держался за руку Никиты Ивановича. Они степенно шли по дорожкам, и почти с каждым из встречавшихся кавалеров и дам Никита Иванович раскланивался и приглашал к столу великого князя. Павел дичился, прятался за спину Панина и не хотел никому подавать руки. Он привык гулять в сопровождении нянюшек и не видел столько незнакомых лиц. Никита Иванович ласково представлял ему встречающихся и объяснял Павлу, кто они, какие звания и награды имеют…
Пышный обед, за которым сидели многие из встреченных в саду дам и кавалеров, был для Павла в тягость. Он не привык к такому многолюдью за столом, дичился, неверно употреблял куверт[13], но Никита Иванович так ласково и любезно поправлял его, что Павел то и дело взглядывал на старика, бывшего совсем не угрюмым, а близким и родным…
