Настало время объяснить читателю, почему герцог Анжуйский нарушил слово, данное Бюсси.
Принимая графа де Монсоро после разговора со своим любимцем, герцог искренне намеревался последовать советам Бюсси. В его теле желчь легко приходила в возбуждение и изливалась из сердца, источенного двумя главными страстями, свившими в нем гнездо: честолюбием и страхом. Честолюбие герцога было оскорблено, а страх перед позорным скандалом, которым грозил Бюсси от имени барона де Меридора, весьма ощутимо подхлестывал его гнев.
И в самом деле, два таких чувства, соединившись, вызывают опасный взрыв, особенно если сердце, в котором они гнездятся, обладает толстыми стенками и плотно закупорено, подобно бомбе, до отказа начиненной порохом, — тогда сила сжатия удваивает силу взрыва.
Поэтому герцог Анжуйский принял главного ловчего, сохраняя на лице одно из тех суровых выражений, которые приводили в трепет самых неустрашимых придворных, ибо все хорошо знали мстительный нрав Франсуа.
— Ваше высочество пожелали меня видеть? — спокойно осведомился Монсоро, глядя на стенной ковер.
Этот человек, привыкший управлять настроениями своего покровителя, угадывал, какое яростное пламя бушует под его видимой холодностью. И можно было бы сказать, одушевив неодушевленные предметы, что он пытается выведать у комнаты замыслы ее хозяина.
— Не бойтесь, сударь, — сказал герцог, разгадав истинное значение взгляда Монсоро, — за этими коврами никого нет; мы можем разговаривать свободно и, главное, откровенно.
Монсоро поклонился.
— Ибо вы хороший слуга, господин главный ловчий Французского королевства, и привязаны к моей особе, не так ли?
— Я полагаю, ваше высочество.
— Со своей стороны я в этом уверен, сударь: ведь это вы не раз открывали заговоры, сплетенные против меня; ведь это вы помогали мне в моих делах, часто забывая свои собственные интересы и даже подвергая опасности свою жизнь.
— О, ваше высочество!
— Я все знаю. Да вот совсем недавно… Придется напомнить вам этот случай, ведь сами вы поистине воплощенная деликатность и никогда даже косвенно не упомянете об 331 оказанной вами услуге. Так вот недавно, во время этого злосчастного происшествия…
— Какого происшествия, ваше высочество?
— Похищения Дианы де Меридор! Бедное юное создание!
— Увы! — пробормотал Монсоро так, что нельзя было понять, к кому относится его сожаление.
— Вы ее оплакиваете, не так ли? — сказал герцог, снова переводя разговор на твердую почву.
— А разве вы ее не оплакиваете, ваше высочество?
— Я? О! Вы же знаете, как я сожалел о моем роковом капризе! И, подумайте, из-за моих дружеских чувств к вам, из-за привычки моей к вашим добрым советам я позабыл, что, не будь вас, я не похитил бы юную девицу.
Монсоро почувствовал удар.
“Посмотрим, — сказал он себе, — может быть, это просто угрызения совести?”
— Ваше высочество, — ответил он, — ваша природная доброта побуждает вас возводить на себя напраслину — не вы явились причиной смерти Дианы де Меридор, да и я также в ней не повинен.
— Почему? Объяснитесь.
— Извольте. Разве было у вас в мыслях не останавливаться даже перед смертью Дианы де Меридор?
— О, конечно, нет.
— Тогда ваши намерения оправдывают вас. Вы ни при чем: стряслась беда, случайная беда, такие несчастья происходят каждый день.
— И к тому же, — добавил герцог, погружая свой взгляд в самое сердце Монсоро, — смерть все окутала своим вечным безмолвием!
В этих словах прозвучала столь зловещая интонация, что Монсоро тотчас же вскинул глаза на принца и подумал: “Нет, это не угрызения совести…”
— Ваше высочество, — сказал он, — позволите ли вы мне говорить с вами откровенно?
— А что, собственно, вам мешает? — с высокомерным удивлением осведомился принц.
— И вправду, я не знаю, что мне сейчас мешает.
— Что вы хотите этим сказать?
— О, ваше высочество, я хочу сказать, что отныне откровенность должна быть основой моей беседы с принцем, наделенным столь выдающимся умом и столь благородным сердцем.
— Отныне?.. Почему только отныне?
— Но ведь в начале нашей беседы ваше высочество не сочли нужным быть со мной откровенным.
— Да неужели? — парировал герцог с принужденным смехом, который выдавал закипающий в нем гнев.
— Послушайте меня, ваше высочество, — смиренно сказал Монсоро. — Я знаю, что вы собираетесь мне сказать.
— Коли так, говорите.
— Ваше высочество хотели дать мне понять, что Диана де Меридор, может быть, не умерла, и это избавляет от угрызений совести тех, кто считал себя ее убийцами.
— О! Как долго вы тянули, сударь, прежде чем решились довести до меня эту утешительную мысль. И вы еще называете себя верным слугой! Вы видели, как я мрачен, удручен. Я признался вам, что после гибели этой женщины меня мучают кошмары, меня, человека, благодарение Богу, не склонного к тонкой чувствительности… и вы оставляли меня томиться и мучиться, хотя одно ваше слово, одно высказанное вами сомнение могло бы облегчить мои страдания. Как должен я назвать подобное поведение, сударь?
