— Вот-вот! Разве тебя самого не ссылали в Польшу; разве от Ла-Шарите до Лувра не ближе, чем от Кракова до Парижа? А! Это верно — ты его отправил в армию. Что за ловкий удар, какое поразительное мастерство! Ты его отправил в армию, то есть поставил под его начало тридцать тысяч человек, разрази меня гром! В армию, и в какую! Всамделишную… это не то, что армия твоей Лиги… Нет, нет, армия из буржуа — это сгодится для Генриха Валуа, короля миньонов; Генриху де Гизу нужна армия из солдат, и каких! Выносливых, закаленных в боях, пропахших порохом, способных уничтожить двадцать таких армий, как армия Лиги. Одним словом, если Генриху де Гизу, королю на деле, взбредет однажды в голову стать королем и по званию, ему надо будет всего лишь повернуть своих трубачей к столице и скомандовать: “Вперед! Проглотим одним разом Париж вместе с Генрихом Валуа и Лувром.” И они это сделают, негодяи, я их знаю.
— В вашей речи вы позабыли упомянуть только об одном, мой великий политик, — сказал Генрих.
— Проклятье! Вполне возможно, особенно если то, о чем я забыл, — четвертый король.
— Нет, — ответил Генрих с крайним презрением, — вы позабыли, что, прежде чем мечтать о французском троне, на котором сидит один из Валуа, надо бы сначала оглянуться назад и посчитать своих предков. Можно еще понять, когда подобная мысль приходит в голову герцогу Анжуйскому; он принадлежит к роду, который вправе на это претендовать. У нас общие предки — борьба между нами и сравнение допустимы, ведь здесь речь идет о первородстве, вот и все. Но господин де Гиз… Знаете, мэтр Шико, подзаймитесь-ка геральдикой, друг мой, и сообщите нам, какой род древнее — французские лилии или лотарингские дрозды…
— Э-э, — протянул Шико, — тут-то и заключена ошибка, Генрих.
— Какая ошибка, где?
— Конечно, ошибка: род господина де Гиза гораздо древнее, чем ты предполагаешь.
— Древнее, чем мой, быть может? — спросил с улыбкой Генрих.
— Без всякого “быть может”, мой маленький Генрике.
— Да вы, оказывается, дурак, господин Шико.
— Это моя должность, черт побери!
— Я имею в виду, что вы сумасшедший, из тех, кого связывать приходится. Выучитесь-ка читать, мой друг.
— Что ж, Генрих, ты читать умеешь, тебе не надо снова отправляться в школу, как мне, так почитай же вот это.
И Шико вынул из-за пазухи пергамент, на котором Никола Давид записал известную нам генеалогию, ту самую, что была утверждена в Авиньоне папой и согласно которой Генрих де Гиз являлся потомком Карла Великого.
Генрих бросил взгляд на пергамент и, увидев возле подписи легата печать святого Петра, побелел.
— Что скажешь, Генрих? — спросил Шико. — Нас с нашими лилиями малость обскакали, а? Клянусь святым чревом! Мне кажется, что эти дрозды собираются взлететь так же высоко, как орел Цезаря. Берегись их, сын мой!
— Но как ты раздобыл эту генеалогию?
— Я? Да стал бы я на это время тратить! Она сама ко мне пришла.
— Но где она была, прежде чем прийти к тебе?
— Под подушкой у одного адвоката.
— Как его звали, этого адвоката?
— Мэтр Никола Давид.
— Где он находится?
— В Лионе.
— А кто извлек ее в Лионе из-под подушки адвоката?
— Один из моих хороших друзей.
— Чем занимается твой друг?
— Проповедует.
— Так, значит, это монах?
— Вы угадали.
— И его зовут?..
— Горанфло.
— Что?! — вскричал Генрих. — Этот мерзкий лигист, который произнес такую поджигательную речь в часовне святой Женевьевы, тот, что вчера поносил меня на улицах Парижа?!
— Вспомни Брута, он тоже прикидывался безумным.
— Так, значит, он великий политик, этот твой монах?
— Вам приходилось слышать о господине Макиавелли, секретаре Флорентийской республики? Ваша бабушка — его ученица.
— Так, значит, монах извлек у адвоката пергамент?
— Да, вот именно извлек, силой вырвал.
— У Никола Давида, у этого бретера?
— У Никола Давида, у этого бретера.
— Так он храбрец, твой монах?
— Храбрец, как Баярд.
— И, совершив подобный подвиг, он до сих пор не явился ко мне, чтобы получить заслуженное вознаграждение?
— Он смиренно возвратился в свой монастырь и просит только об одном, чтобы забыли, что он оттуда выходил.
— Так он, значит, скромник?
— Скромен, как святой Крепен.
— Шико, даю слово дворянина, твой друг получит первое же аббатство, в котором освободится место настоятеля, — сказал король.
— Благодарю за него, Генрих, — ответил Шико.
А про себя подумал: “ Клянусь честью! Теперь этот несчастный очутился между Майеном и Валуа, между веревкой и доходным местечком. Повесят его? Аббатом сделают? Тут нужно о двух головах быть, чтобы угадать. Как бы то ни было, если он все еще спит, он должен видеть в эту минуту престранные сны”.
День Лиги шел к концу с той же суетой и тем же блеском, с какими он начался.
Друзья короля радовались: проповедники Лиги готовились канонизировать брата Генриха и беседовали о великих военных деяниях Валуа, юность которого была столь выдающейся, подобно тому как в былые времена беседовали о святом Маврикии.
Фавориты говорили: “Наконец-то, лев проснулся”. Лигисты говорили: “Наконец-то, лиса учуяла западню”.
