Графиня де Шарни полностью

Только в своей комнате Мария Антуанетта опомнилась и обратила внимание на то, как она выглядит.

Ее платье было измято и во многих местах порвано; туфли протерлись до дыр об острые камни ухабистых мостовых, по которым ей пришлось ходить; да и вся она была покрыта пылью с ног до головы.

Она приказала подать другие туфли и приготовить ванну.

Барнав уже во второй раз приходил справиться о королеве.

Докладывая о нем, г-жа Кампан удивленно взглянула на королеву.

— Сударыня, поблагодарите его как можно сердечнее, — приказала Мария Антуанетта.

Госпожа Кампан удивилась еще больше.

— Мы многим обязаны этому молодому человеку, сударыня, — продолжала королева, снисходя до объяснения своих намерений, что вообще-то было ей не свойственно.

— Однако мне казалось, ваше величество, — осмелела камеристка, — что господин Барнав демократ, простолюдин, он из тех, для кого все средства были хороши, лишь бы добиться своего нынешнего положения.

— Да, сударыня, все средства, предоставляемые его талантом, — заметила королева. — Однако хорошенько запомните, что я вам сейчас скажу: я прощаю Барнаву; чувство гордости, которое я не могла бы порицать, заставило его приветствовать все, что возвышало то сословие, откуда он вышел сам; прощения не может быть господам знатного происхождения, переметнувшимся на сторону революции. Но если власть вернется к нам, прощение Барнаву обеспечено заранее… Ступайте и постарайтесь узнать, что сталось с господином де Мальденом и господином де Валори.

Сердцем королева присоединяла к этим двум именам имя графа де Шарни; но она никак не могла его выговорить.

Ей доложили, что ванна готова.

За то время, пока королева была у дофина, в ее апартаментах повсюду были расставлены часовые, вплоть до дверей в туалетную и даже в ванную комнаты.

Королеве стоило немалого труда добиться того, чтобы эта дверь оставалась запертой, пока она будет принимать ванну.

Это послужило причиной, чтобы Прюдом написал в своей газете «Парижские революции»:

«Некоторые добрые патриоты, в ком неприязнь к королевской власти не убила сострадания, были, кажется, обеспокоены моральным и физическим состоянием Людовика Шестнадцатого и членов его семьи после злополучной поездки в Сент-Мену.

Ну так успокойтесь! Наш “бывший”, вернувшись в субботу вечером к себе, чувствовал себя ничуть не хуже, чем после утомительной и неудачной охоты: он, как всегда, умял цыпленка, а на следующий день после обеда стал играть с сыном.

А маменька по возвращении приняла ванну; первое, что она сделала — приказала подать новые туфли, показывая всем, как протерлись те, в которых она путешествовала; вела себя весьма вольно с офицерами, приставленными для ее личной охраны; сочла смешным и неприличным предложение оставить отворенными двери в ванную комнату и спальню».

Подумать только, какое чудовище! Имеет низость съесть по приезде цыпленка и играть на следующий день с сыном!

Видали сибаритку! Принимает ванну, после того как провела пять дней в карете и три ночи на постоялом дворе!

Только поглядите на эту мотовку, требующую новые туфли, потому что те, в которых она путешествовала, протерлись до дыр!

Да взгляните же на эту Мессалину: сочтя неприличным и смешным требование оставить отворенными двери в ванную комнату и спальню, она просит у часовых позволения закрыть эти двери!

Ах, господин журналист! Можно подумать, что сами вы ели цыпленка только четыре раза в году, по большим праздникам; что у вас не было детей; что вы никогда не принимали ванну; что вы ходите в ложу прессы Национального собрания в дырявых башмаках!

Не побоявшись неминуемого публичного скандала, королева все-таки приняла ванну, добившись того, чтобы дверь в ванную осталась затворена.

А часовой не преминул обозвать г-жу Кампан «аристократкой» в то мгновение, когда она проходила из приемной в ванную комнату, чтобы сообщить королеве новости.

Они оказались не такими уж неутешительными, как можно было ожидать.