— За то, как я вел себя по отношению к вам все эти шесть лет…
Андре в изумлении взглянула на Шарни.
— Разве я когда-нибудь на это жаловалась, сударь? — проговорила она.
— Нет, сударыня, потому что вы — ангел!
Андре почувствовала, как взгляд ее против воли затуманился и на глаза навернулись слезы.
— Вы плачете, Андре? — спросил Шарни.
— Простите, меня сударь! — разражаясь слезами, воскликнула Андре. — Я не привыкла, чтобы вы так со мною разговаривали… О Боже, Боже!
Она подошла к креслу и рухнула в него, спрятав лицо в ладонях.
Спустя некоторое время она подняла голову и, покачав головой, проговорила:
— Я, верно, лишилась рассудка!
Вдруг она замерла. Пока она плакала, закрыв лицо руками, Шарни опустился перед ней на колени.
— О! Вы у моих ног, у моих ног!.. — только и сумела прошептать она.
— Да ведь я вам сказал, Андре, что пришел просить у вас прошения!
— У моих ног!.. — повторила она, словно не веря своим глазам.
— Андре, почему вы отняли у меня свою руку? — упрекнул ее Шарни.
Он снова протянул ей свою руку.
Она в ужасе отпрянула.
— Что все это значит? — тихо спросила она.
— Андре! — с нежностью в голосе отозвался Шарни. — Это значит, что я вас люблю!
Андре прижала руку к груди и вскрикнула.
Вскочив на ноги, словно подброшенная пружиной, и обхватив голову руками, она повторила:
— Он меня любит! Он меня любит! Но это невозможно!
— Скажите, что вы не любите меня, Андре, но не говорите, что я не могу вас любить!
Она взглянула на Шарни, словно желая убедиться в том, что он говорит правду; большие черные глаза графа еще красноречивее выражали его чувства, чем слова.
Андре могла бы усомниться в его словах, но его взгляд не мог ее обмануть.
— О Господи! — пробормотала она. — Есть ли на свете кто-нибудь несчастнее меня?
— Андре! — продолжал Шарни. — Скажите, что вы любите меня или, по крайней мере, что у вас нет ко мне ненависти!
— У меня? Ненависти к вам?! — воскликнула Андре.
И ее обычно спокойные, ясные, безмятежные глаза метнули молнию.
— О сударь! Было бы несправедливо, если бы вы приняли за ненависть чувство, которое вы мне внушаете.
— Ну так если это не ненависть и не любовь, что же это, Андре?
— Это не любовь, потому что мне нельзя вас любить; разве вы не слышали, как я сказала, что несчастнее меня нет никого на этой земле?
— Отчего же вам нельзя меня любить, если я люблю вас, Андре, всеми силами моей души?
— О! Вот именно этого я не хочу, не могу, не смею вам сказать! — заламывая руки, вскричала Андре.
— А если то, что вы не хотите, не можете, не смеете мне сказать, — еще ласковее продолжал Шарни, — мне уже известно от другого лица?
Андре уронила руки на плечи Шарни.
— Как?! — в ужасе вскричала она.
— Если я все знаю? — повторил Шарни.
— Боже мой!
— А если я считаю вас из-за пережитого вами горя еще более достойной уважения; если, узнав вашу страшную тайну, я и решился сказать вам о своей любви?!
— Если бы вы это сделали, сударь, вы были бы благороднейшим человеком.
— Я люблю вас, Андре! — повторил Шарни. — Я люблю вас! Я люблю вас!
— Ах, Боже мой! — воздев руки к небу, воскликнула Андре. — Я и не знала, что можно быть такой счастливой.
— Ну скажите же и вы, Андре, что любите меня! — вскричал Шарни.
— Нет, я никогда не посмею, — отвечала Андре. — Но прочтите письмо, которое вам должны были передать на вашем смертном одре!
И она протянула графу принесенное им письмо.
Андре стыдливо закрыла лицо руками, а Шарни торопливо сломал печать и, прочтя первые строки, вскрикнул; взяв Андре за руки, он прижал ее к груди.
— С того самого дня, как ты меня впервые увидела, вот уже шесть лет! О святое создание! Как мне отплатить за твою любовь и помочь забыть все, что ты выстрадала?!
— Господи! — прошептала Андре, сгибаясь, словно тростинка, под тяжестью свалившегося на нее счастья. — Если это сон, сделай так, чтобы я не просыпа́лась или, проснувшись, умерла!..
Теперь забудем тех, кто счастлив, и вернемся к тем, кто страдает, борется или ненавидит, и, может быть, злая судьба забудет о наших счастливцах, как забываем о них мы.
Пятнадцатого июля 1791 года, то есть через несколько дней после описанных нами событий, два новых действующих лица, с которыми мы до сих пор не торопились познакомить читателя, чтобы представить их в истинном свете, сидели и что-то писали за одним столом в небольшой гостиной на четвертом этаже «Британского отеля», расположенного на улице Генего.
Одна из дверей гостиной выходила в скромную столовую, типичную для меблированных комнат, другая — в спальню, где стояли две одинаковые кровати.
Сидевшие за столом люди принадлежали к разным полам и заслуживают того, чтобы мы рассказали о них подробнее.
Мужчине было на вид лет шестьдесят, может быть, чуть меньше; он был высок и худощав, имел вид строгий и в то же время увлеченный; правильные черты лица выдавали в нем спокойного и серьезного мыслителя, у кого постоянство и прямота одерживали верх над фантазиями и воображением.
