В ответ грянула настоящая буря; в этих страшных аплодисментах уже были заключены и 20 июня и 10 августа.
— Итак, граждане, — заметил Кутон, — три часа истекли. Я благодарен королю французов за то, что он заставил себя ждать: мы не потеряли времени даром.
Депутация возвратилась в Тюильри.
На этот раз король их принял, но, видимо, уже решив что-то.
— Господа, — сказал он, — я могу прибыть в Собрание не раньше чем через три дня.
Депутаты переглянулись.
— Стало быть, государь, это произойдет четвертого числа? — уточнили они.
— Да, господа, — отвечал король, — четвертого.
И он повернулся к ним спиной.
Четвертого октября король прислал сказать, что нездоров и придет на заседание седьмого.
Это обстоятельство не помешало, однако, новому Собранию 4-го в отсутствие короля торжественно встретить Конституцию 1791 года, то есть наиболее значительный документ, принятый предыдущим Собранием.
Ее обступили и охраняли двенадцать старейших депутатов Учредительного собрания.
— Отлично! — выкрикнул чей-то голос. — Вот они, двенадцать старцев из Апокалипсиса!
Нес Конституцию архивариус Камю; он поднялся вместе с ней на трибуну и, показав собранию, провозгласил, подобно Моисею:
— Народ! Вот скрижали закона!
Началась церемония присяги.
Все члены Собрания хмуро и равнодушно прошли перед трибуной; многие из них знали заранее, что эта беспомощная конституция не просуществует и года: они присягали ради самой присяги, потому что церемония была им навязана.
Три четверти тех, кто принес присягу, знали, что не сдержат своего слова.
Тем временем слух о трех принятых декретах распространился по всему городу:
Нет более титула «величество»!
Нет более трона!
Обычное кресло по левую руку от председателя!
Это было почти то же, что сказать: «Нет более короля».
Деньги, как всегда, испугались первыми: они невероятно упали в цене; банкиры начали испытывать беспокойство.
Девятого октября предстояло важное изменение.
В соответствии с новым законом более не существовало главнокомандующего национальной гвардией.
Девятого октября Лафайет должен был подать в отставку, и теперь каждый из шести командиров легионов будет по очереди выполнять его обязанности.
Наступил день, назначенный для участия короля в заседании; как помнят читатели, это было седьмое.
Вошел король.
Против всякого ожидания — так велика еще была сила привычки — при появлении короля все не только встали, не только обнажили головы, но и дружно зааплодировали.
Собравшиеся прокричали: «Да здравствует король!»
Однако вслед за тем роялисты, будто бросая вызов новым депутатам, грянули с трибун:
— Да здравствует его величество!
По рядам представителей нации пробежал ропот неудовольствия; все взгляды обратились к трибунам, и стало понятно, что крики неслись с трибун, предназначавшихся для бывших членов Учредительного собрания.
— Хорошо, господа, — произнес Кутон, — завтра мы вами займемся.
Король зна́ком показал, что хочет говорить.
Его выслушали.
Речь, которую он произнес, была составлена Дюпором-Дютертром весьма и весьма искусно и имела огромный успех; она целиком была посвящена необходимости поддержать порядок и сплотиться ради любви к отечеству.
Председательствовал в тот день Пасторе.
Пасторе был роялистом.
Король в своей речи сказал, что нуждается в любви своих подданных.
— Мы тоже, государь, — откликнулся председатель, — нуждаемся в вашей любви!
При этих словах все Собрание отозвалось дружными аплодисментами.
Король в своей речи высказал предположение о том, что революция закончилась.
На какое-то мгновение все Собрание поверило в то, что так оно и есть.
Для этого, государь, не следовало быть добровольным королем священников и невольным королем эмигрантов!
Впечатление, которое король произвел на Собрание, немедленно захватило Париж.
Вечером король с семейством был в театре.
Он был встречен громом аплодисментов.
Многие плакали, да и сам король, как ни мало был он чувствителен, прослезился.
Ночью король написал письма всем монархам; в этих письмах он сообщал о принятии им Конституции 1791 года.
Впрочем, мы знаем, что однажды в порыве воодушевления он уже присягнул этой конституции, когда работа над ней еще не была завершена.
На следующий день Кутон вспомнил о своем обещании, данном бывшим членам Учредительного собрания.
Он объявил, что хочет внести предложение.
Все уже знали, что представляют собой предложения Кутона.
Наступила тишина.
— Граждане! — промолвил Кутон. — Я требую, чтобы это Собрание покончило с остатками привилегий: все трибуны должны быть открыты для публики.
Предложение было принято единогласно.
На следующий день народ заполнил трибуны бывших депутатов, и перед этой толпой тень Учредительного собрания отступила.
Как мы уже сказали, новое Собрание было направлено прежде всего против знати и духовенства.
Это был настоящий крестовый поход, только на знаменах вместо «Так хочет Бог» было начертано: «Так хочет народ».
Девятого октября (то есть в день отставки Лафайета) Галуа и Жансонне зачитали доклад о религиозных волнениях в Вандее.
Доклад был умный, спокойный и поэтому произвел сильное впечатление.
