Однако ночь сделала свое дело: если не совесть, то воля короля укрепилась — он объявил, что принял решение наложить на декрет вето.
Все четыре министра один за другим — первым начал Дюмурье — говорили с королем почтительно, но твердо.
Король слушал их, прикрыв глаза с видом человека, принявшего окончательное решение.
И действительно, когда они высказались, король объявил:
— Господа! Я написал письмо председателю Собрания, в котором сообщил ему о своем решении; один из вас скрепит его своей подписью, после чего вы вчетвером отнесете его в Собрание.
Это приказание было вполне в духе старого порядка, однако оно не могло не резать слух министрам конституционным, то есть сознающим свою ответственность перед государством.
— Государь, — спросил Дюмурье, взглянув на своих коллег и получив их молчаливое одобрение. — Вам ничего больше не угодно нам приказать?
— Нет, — отозвался король.
Он удалился.
Министры остались и, посовещавшись, решили просить аудиенции на завтра.
Они условились не вступать ни в какие объяснения, а просто всем вместе подать в отставку.
Дюмурье возвратился к себе. Королю почти удалось провести его, тонкого политика, хитрого дипломата, не только отважного генерала, но и мастера интриги!
Дома Дюмурье ждали три записки от разных лиц, сообщавших ему о сборищах в Сент-Антуанском предместье и о тайных совещаниях у Сантера.
Он тотчас написал королю, чтобы предупредить его об этих сообщениях.
Час спустя он получил записку без подписи и узнал почерк короля; тот писал:
Дюмурье схватил перо и написал следующее:
Он поручил своему секретарю доставить письмо, желая быть уверенным в том, что получит ответ.
Секретарь ждал до полуночи и в половине первого вернулся с запиской:
Стало ясно, что во дворце зреет контрреволюционный заговор.
Да, существовали силы, на которые могла бы рассчитывать монархия:
конституционная гвардия в шесть тысяч человек, распущенная, но готовая вновь собраться по первому зову;
семь-восемь тысяч кавалеров ордена Святого Людовика: его красная лента служила сигналом к объединению;
три батальона швейцарцев по тысяче шестьсот человек в каждом: отборные части солдат, непоколебимых, как древние скалы Гельвеции.
Было и нечто лучшее — письмо Лафайета; в нем говорилось следующее:
Вот что можно было сделать и что предлагалось:
разом собрать конституционную гвардию, кавалеров ордена Святого Людовика и швейцарцев;
в тот же день и час захватить пушки в секциях;
закрыть Якобинский клуб и Собрание;
собрать всех роялистов национальной гвардии — таких было около пятнадцати тысяч человек — и ждать Лафайета, который через три дня форсированного марша мог бы вернуться из Арденн.
К сожалению, королева и слышать не желала о Лафайете.
Лафайет олицетворял собой умеренную революцию, а, по мнению королевы, такая революция могла утвердиться, Устоять, удержаться; напротив, якобинская революция очень скоро толкнула бы народ на крайности и потому не имела будущего.
Ах, если бы Шарни был рядом! Но она даже не знала, где он, а если бы и узнала, то для нее — не для королевы, а для женщины — было бы слишком унизительно прибегать к его помощи.
Ночь прошла во дворце беспокойно, в спорах; у монархии было достаточно сил не только для обороны, но и для нападения, однако не было крепкой руки, которая могла бы их объединить и возглавить.
В десять часов утра министры прибыли к королю.
Это происходило 16 июня.
Король принял их в своих покоях.
Слово взял Дюрантон.
От имени всех четырех министров он с выражением искренней и глубокой почтительности попросил отставки для себя и своих коллег.
