Госпожа Кампан стояла на коленях; сабля уже была занесена над ее головой; она уже предчувствовала боль, которую сейчас ощутит.
— Вставай, мерзавка! — приказал ей палач. — Нация тебя прощает!
Что же делал в это время король в ложе «Логографа»?
Король проголодался и попросил подать ужин.
Ему принесли хлеба, вина, цыпленка, холодной телятины и фруктов.
Как все принцы дома Бурбонов, как Генрих IV, как Людовик XIV, король любил покушать; какие бы волнения ни переживала его душа (что, впрочем, довольно редко можно было заметить по его лицу, обрюзгшему и невыразительному), неизменными оставались две могучие потребности его тела: во сне и в еде. Мы видели, как он был вынужден лечь спать во дворце; теперь ему пришлось есть в Собрании.
Король разломил хлеб и разрезал цыпленка, будто собрался перекусить на охоте, нимало не беспокоясь о множестве устремленных на него глаз.
Среди них были глаза, которые горели, ибо не могли плакать, — это были глаза королевы.
Сама она от всего отказалась: ее пищей было отчаяние.
После того как она ступила в драгоценную кровь Шарни, ей казалось, что она могла бы сидеть так целую вечность и жить, как могильный цветок, черпая силы в его смерти.
Она немало выстрадала во время возвращения из Варенна; немало выстрадала за время плена в Тюильри; немало выстрадала за последние сутки; но, может быть, еще большие страдания причинял ей сейчас вид жующего короля!
А ведь положение было достаточно серьезным и могло бы лишить аппетита любого человека, только не Людовика XVI.
Собрание, куда король пришел искать защиты, само нуждалось в защите, да оно и не скрывало своего бессилия.
Утром Собрание хотело помешать убийству Сюло, но не смогло.
В два часа Собрание хотело воспротивиться расправе над швейцарцами, но не смогло.
Теперь ему самому угрожала возмущенная толпа, кричавшая: «Низложение! Низложение!»
Немедленно была создана комиссия.
В нее входил Верньо. Он поручил председательствовать в Собрании Гюаде, чтобы власть оставалась в руках Жиронды.
Совещание комиссии было недолгим; можно сказать, что оно проходило под раскатистое эхо ружейной пальбы и пушечной канонады.
Верньо сам взялся за перо и составил акт о временном отстранении короля от власти.
Он возвратился в Собрание мрачный, подавленный, не пытаясь скрыть печали и уныния; этим он в последний раз выражал королю свое уважение к монархии, выражал своему гостю уважение к правилам гостеприимства.
— Господа! — начал он. — Чрезвычайная комиссия поручила мне представить на ваше утверждение достаточно суровую меру; однако я полагаю, что боль, которую вы все испытываете, поможет вам оценить, как важно для спасения отечества немедленно прибегнуть к этой мере.
