— Дорогой мой господин де Мальзерб, обнимите меня!
Прижав его к груди, король продолжал:
— Я знаю, с кем имею дело; я знаю, что меня ожидает, и готов принять смерть. Вот таким же, каким вы меня сейчас видите, — а ведь я вполне спокоен, не правда ли? — я и взойду на эшафот!
Шестнадцатого в Тампль прибыла депутация; она состояла из четырех членов Конвента: это были Валазе, Кошон, Гранпре и Дюпра.
Для изучения дела короля был назначен двадцать один депутат; все четверо входили в эту комиссию.
Они принесли королю обвинительный акт и бумаги, имевшие непосредственное отношение к его процессу.
Целый день ушел на чтение этих документов.
Каждая бумага оглашалась секретарем; после чтения Валазе говорил: «Вы признаете?..» Король отвечал «да» или «нет», вот и все.
Через несколько дней пришли те же комиссары и прочитали королю еще пятьдесят один документ; он подписал все бумаги, как и предыдущие.
Вместе это составляло сто пятьдесят восемь актов; королю были оставлены копии всех документов.
Тем временем у короля вздулся флюс.
Вспомнив, как приветствовал его Жильбер при встрече в Конвенте, король обратился в Коммуну с просьбой позволить его бывшему доктору Жильберу нанести ему визит, но Коммуна отказала.
— Пускай Капет не пьет ледяной воды, — заметил один из ее членов, — и флюсов у него не будет.
Двадцать шестого король должен был второй раз встать перед барьером в Конвенте.
У него еще больше отросла щетина; как мы уже сказали, она была некрасивой — бесцветной и редкой. Людовик попросил вернуть ему бритвы; просьба его была удовлетворена, но с условием, что он воспользуется ими в присутствии четырех муниципальных гвардейцев!
Двадцать пятого в одиннадцать часов вечера он взялся за составление завещания. Этот документ настолько хорошо известен, что, хотя он составлен трогательно, в христианском духе, мы его не приводим.
Два завещания не раз вызывали у нас интерес: завещание Людовика XVI, стоявшего перед лицом республики, но видевшего перед собой только монархию, и завещание герцога Орлеанского, находившегося перед лицом монархии, но видевшего перед собой только республику.
Мы приведем лишь одну фразу из завещания Людовика XVI, потому что она поможет нам ответить на вопрос о точке зрения. Как принято думать, каждый видит не только то, что существует в действительности, но и то, что открывается с определенной точки зрения.
Людовику XVI потомство создало репутацию порядочного человека, которой он, возможно, обязан именно этой фразе; Людовик XVI вероломно пытался бежать за границу, отказавшись от всех принесенных ранее клятв; Людовик XVI обсуждал, поправлял, одобрял планы Лафайета и Мирабо, призвавших врага в сердце Франции; Людовик XVI был готов предстать, как он сам говорит, пред лицом Господа, который должен был его судить, и, стало быть, верил в Бога, в его справедливость, в его воздаяние за добрые и злые поступки; так каким же образом Людовик XVI мог сказать: «Я не могу упрекнуть себя ни в одном из вменяемых мне преступлений?»
В самом построении этой фразы заключено объяснение.
Людовик XVI не говорит: «Выдвинутые против меня обвинения ложны»; нет, он говорит: «Я не могу упрекнуть себя ни в одном из вменяемых мне преступлений», а ведь это отнюдь не одно и то же.
Людовик XVI, даже готовый взойти на эшафот, остается учеником г-на де Ла Вогийона!
Сказать: «Выдвинутые против меня обвинения ложны» — значило бы отрицать эти преступления, а Людовик XVI не мог их отрицать; сказать: «Я не могу упрекнуть себя ни в одном из вменяемых мне преступлений» — это, строго говоря, означало: «Преступления эти существуют, однако я не могу себя в них упрекнуть».
Почему же Людовик XVI не упрекал себя в них?
Потому что он, как мы только что сказали, рассматривал их с точки зрения монархии; благодаря среде, в которой короли были воспитаны, благодаря этой святости наследственного права на престол, этой непогрешимости божественного права, они относятся к преступлениям, в особенности к политическим преступлениям, совсем иначе, нежели другие люди, потому что смотрят на них с другой точки зрения.
Таким образом, возмущение Людовика XI против родного отца не является преступлением: это война ради общественного блага.
Таким образом, для Карла IX Варфоломеевская ночь — не преступление: это мера, необходимая для общественного спасения.
Таким образом, в глазах Людовика XIV отмена Нантского эдикта — не преступление: это было сделано всего-навсего в интересах государства.
Тот же Мильзерб, который сегодня защищает короля, раньше, будучи министром, хотел реабилитировать протестантов. Он встретил в лице Людовика XVI ожесточенное сопротивление.
