Таким образом, графиня Шатобриан употребляла все усилия, чтобы сохранить во что бы то ни стало веру в любовь короля. Только эта вера и поддерживала ее. Она написала Лотреку вовсе не из тех побуждений, какие она перечисляла, беседуя наедине с собой. Гордость ее была задета оскорбительным обхождением герцогини Ангулемской, и она надеялась, что брат выведет ее из того унизительного положения, в котором она очутилась после отъезда короля; но теперь все это казалось ей второстепенным делом и она досадовала на себя, зачем дала повод своему брату написать ей письмо, разрушившее единственную надежду ее жизни. Она не могла последовать его совету, пока в сердце ее оставалась хотя тень надежды.
Была уже поздняя осень; холодный ветер осыпал сухими листьями пустынный двор, на который выходили окна графини Шатобриан. Она сидела у одного из них и задумчиво смотрела на темные тучи и на старый густой лес, черневший перед ее глазами. Письмо Лотрека, лежавшее около нее, не могло долее привлекать ее внимания.
«Я не должна придавать особенного значения рассуждениям Лотрека о настоящей войне, – думала она. – У него односторонний взгляд на короля; он судит о военных делах со своей точки зрения и считает свои мнения непогрешимыми…»
В это время в Фонтенбло царила мертвая тишина. Двор давно переехал в Париж; в замке осталась одна Франциска, которая не в состоянии была долее выносить злобных выходок герцогини Ангулемской. Друзья Франциски советовали ей не выезжать из королевского дома до последней возможности, ради ее дальнейшей будущности. К числу этих друзей принадлежал Маро, который несколько месяцев тому назад спас ее от народной ярости своим советом. Она не знала этого, но всегда охотно виделась с поэтом, который в легких, общедоступных формах способствовал развитию самостоятельной умственной жизни при французском дворе. Его общественное положение, несмотря на милость короля, было незавидное. Хотя Франциск I при своем свободомыслии не обращал особенного внимания на низкое происхождение поэта и оказывал ему почет, но все-таки не мог настолько возвыситься над своими современниками, чтобы окончательно упустить из виду это обстоятельство. Маро оставался для него сыном камердинера, который возвысился его милостью и держался ею. Поэзия во Франции не имела еще тогда никакого определенного характера и выработанной литературной формы, и Маро не мог создать ее при неблагоприятных условиях своей жизни. Тем не менее, поэт сознавал свое высокое призвание и его насмешливое обращение могло бы озлобить придворных, если бы он не обезоруживал их своим добродушием и неистощимой веселостью.
Маро, всем обязанный своему таланту, живо интересовался судьбой Франциски, так как она могла занять высокое общественное положение только благодаря своим личным достоинствам, а не в силу каких-либо прав. Та же скрытая оппозиция против сословных преимуществ побуждала поэта сочувственно относиться к реформации, которая в это время уже имела многочисленных адептов в западной Европе. Он не стесняясь говорил с Франциской о новом религиозном движении и даже раз прямо высказал свое убеждение, что если ей удастся склонить короля к реформации, то она сможет играть видную роль во Франции.
– Тогда, – добавил Маро, – ваш развод с графом Шатобрианом не представит никаких затруднений и не будет никакой надобности хлопотать о разрешении папы. Вы сделаетесь французской королевой и подобно супруге Клодвига будете иметь громадное влияние на образование и духовную жизнь французской нации.
Графиня Шатобриан выслушала поэта с недоверчивой улыбкой, но слова его глубоко запали в ее душу, потому что подобные разговоры и намеки она часто слышала как от самого Маро, так и от Бюде и Маргариты. Идея церковной реформы служила главной связующей нитью между этими людьми и Франциской, так как они думали действовать через нее на короля.
По их мнению, графиня Шатобриан не должна была уезжать из королевского замка, потому что в противном случае правительница употребит все средства, чтобы очернить ее в мнении своего сына, и несомненно будет иметь успех. После прощальной сцены в галерее все считали графиню нареченной невестой короля, которую он официально поручил покровительству своей матери. Никому не покажется странным, что она осталась в уединенном Фонтенбло; но если она уедет отсюда куда бы то ни было, кроме отеля Турнель в Париже, где помещалась правительница, то для последней это будет желанным предлогом, чтобы торжественно отказаться от роли покровительницы. При этом герцогиня Ангулемская постарается придать удалению Франциски возможно большую огласку, чтобы навсегда затруднить ей доступ ко двору, даже в случае возвращения короля на родину.
Однако, несмотря на эти доводы, Франциска все более и более убеждалась в необходимости оставить Фонтенбло. Правительница, переезжая со двором в Париж, не сделала никаких распоряжений относительно содержания графини и оставила ее почти без прислуги.
