«Пишу вам, чтобы довести до вашего сведения, что я мужественно переношу свое несчастье, хотя у меня ничего не осталось, кроме чести и жизни. Я просил дозволения написать вам, зная, что это до известной степени утешит вас. Мне разрешили эту милость, и я прошу вас не предаваться отчаянию и поступать сообразно вашей обычной мудрости. Надеюсь, что Господь не оставит меня! Поручаю вашей заботливости моих детей и прошу доставить подателю моего письма свободный пропуск в Испанию, так как он едет к императору, чтобы узнать, каким образом его величеству угодно будет распорядиться моей участью».
Это бессвязное письмо произвело гнетущее впечатление на всех присутствующих, тем более что в нем чувствовался упадок духа, несвойственный королю Франциску. Правительница едва была в состоянии дочитать последние строки и с громким рыданием упала на руки Бюде, которого она только что хотела предать смерти. Маргарита стояла молча; крупные слезы струились по ее щекам. Молчали и все присутствующие, только время от времени слышались подавленные вздохи.
Архиепископ первый прервал общее молчание и сказал взволнованным голосом:
– Пойдемте в церковь и призовем народ к молитве за короля и Францию! Пусть он молится от всего сердца, как молились израильтяне, когда ассирийцы взяли в плен их царя. Пусть звонят во все колокола, и да взывает каждый о Божьей помощи!
– Сын мой! – воскликнула с громким рыданием правительница, приходя в чувство. – Сын мой в плену! Милосердый Боже, поддержи его! Идите скорее в церковь! Молитесь за него, молитесь о его спасении!
Присутствовавшие при этой сцене горожане, пораженные известием о плене короля, пришли в еще большее смущение при виде страстного порыва горя герцогини Ангулемской, которую все они привыкли видеть спокойной и горделивой, и, как будто сговорившись, поспешно вышли из залы.
Правительница, проводив глазами уходившую толпу, протянула руку Бюде и с рыданием бросилась в объятия Маргариты.
Люди, хорошо знавшие герцогиню Ангулемскую, не удивились ее обращению с Бюде, так как она принадлежала к тем непосредственным натурам, которые всегда действуют под впечатлением минуты. Ей даже и в голову не пришло просить прощения у Бюде в том, что она грозила ему смертной казнью, и, протягивая ему руку, она подумала только о том, что канцлер – один из самых надежных друзей короля и всегда был его любимцем. Мысль о сыне всецело поглощала ее; она знала, что из всех окружающих Бюде и Маргарита всего более огорчены несчастьем, постигшим короля.
– Поезжайте к нему скорее! – воскликнула она, заливаясь слезами. – Ваше присутствие может принести ему хоть какое-нибудь утешение и спасти от отчаяния! Ах, мой бедный Франциск, как бы я хотела взглянуть на тебя!.. Возьмите также с собой графиню Шатобриан; он будет рад видеть ее… Я тотчас же напишу императору и буду умолять его… вестник несчастья еще здесь, и я могу послать с ним письмо…
– Милостивая герцогиня, – прервал ее Бюде, который по своему великодушию от всего сердца простил ей покушение на его жизнь, – вы должны успокоиться, прежде чем делать какие-либо распоряжения.
– Франциск ждет! Он томится в плену…
– Мы не можем помочь ему, пока не узнаем подробно всех обстоятельств…
– Ты прав, Бюде, совершенно прав!
– Посланный привез мне письмо от Шабо де Бриона, не отдавайте никаких приказаний, пока мы не узнаем, что он пишет. Нет ли в нем каких-либо объяснений?..
– Распечатай его скорее и прочти нам! – сказала правительница, опускаясь в изнеможении на кресло.
Бюде распечатал письмо, но, видя, что начало его относится к нему лично и к графине Шатобриан, остановился на первых же словах, отыскивая глазами такое место в письме, которое касалось бы общих интересов.
– Ради Бога, читай скорее! – воскликнула с нетерпением правительница. – Ваши личные дела потеряли для меня всякий интерес! Теперь все изменилось! Я заранее согласна на все, что вы потребуете, если научите меня, как спасти моего сына! Только читай скорее.
Бюде повиновался и прочел без пропусков следующее письмо:
