Летом 1524 года сильная гроза с утра обвила замок Шатобриан как бы черной мантией. Все ниже и ниже опускались тяжелые тучи и к вечеру наступила темнота, которая производила более подавляющее впечатление, чем непроницаемый мрак ночи. Гром гремел беспрерывно; одиночные сильные удары, сопровождаемые яркими молниями, предвещали приближение бури, которая должна была разразиться тем сильнее, что в течение целого дня не выпало ни одной капли дождя.
Граф Шатобриан сидел в старой башне, которая была соединена с новым замком висячей галереей. Эта галерея вела на средний этаж башни, состоящий из одной залы, и служила единственным выходом. В былые времена дверь была устроена с противоположной стороны и выходила на небольшую лестницу, ведущую к разным зданиям, примыкавшим к башне. Но с постройкой нового замка все эти здания были заброшены, за исключением конюшен, и дверь замурована наглухо. Башня состояла из трех этажей, соединенных внутри потаенными лестницами, которые в случае надобности закрывались подъемными люками. Нижний этаж, возвышавшийся всего на десять локтей над поверхностью реки Шер, омывавшей башню с восточной и северной стороны, имел наиболее мрачный вид благодаря маленьким окнам, в которых были вделаны железные решетки. Граф Шатобриан устроил здесь свою спальню, с тех пор как жена покинула его, потому что новый красивый замок окончательно опротивел ему. Зала среднего этажа служила для него приемной комнатой, и здесь он проводил большую часть дня. На верхнем этаже он поместил свою маленькую дочь с Луизон, которая вернулась в замок, когда графиня уехала с Батистом в Пиренеи. Граф держал Констанцию при себе, потому что искренне любил ее и мучился постоянным опасением, что графиня, которая уже не раз требовала к себе ребенка, похитит его тем или другим способом. Луизон получила особенную цену в глазах сурового владельца земли своим возвращением из Блуа и мнением, которое она выразила о своей госпоже. Ему и в голову не приходило, что Луизон несравненно более привязана к графине, нежели к нему, и осуждает ее поступок только с целью заслужить его доверие. Хотя он не знал этого и не подозревал, что она намерена воспользоваться первым удобным случаем, чтобы отвезти ребенка к матери, но, тем не менее, никогда не отпускал с нею Констанции без провожатого. Если граф отправлялся куда-нибудь один, то запирал за собой дверь, выходившую в галерею, и только в том случае отдавал ключ слуге, если уезжал на долгое время. В первые месяцы он совсем не выходил из башни, потому что не доверял никому из слуг после измены Батиста. Но когда Батист, присоединившись к королевскому поезду, проводил графиню в Фонтенбло и с опасностью для жизни вернулся в замок Шатобриан, чтобы заодно с Луизон действовать в пользу их общей госпожи, то граф приписал это привязанности Батиста к нему и несколько успокоился относительно своих слуг. Если ему случалось отлучаться на ночь из дому, он доверял ключ от башни старому слуге Жилловеру, предки которого служили графам Шатобриан с незапамятных времен.
Бедный граф! Простая, ограниченная женщина, вероятно, доставила бы ему все то супружеское счастье, которого так жаждало его сердце. Нравственные преимущества Франциски оказались совершенно лишними для него и не только разрушили его супружеские отношения, но лишили его возможности пользоваться благоприятными условиями обеспеченной жизни. Он не считал возможным, чтобы Батист возвратился в замок с опасностью для жизни по какому-либо другому поводу, кроме добросовестного сознания своего долга. Благодаря этому он почти поверил рассказу бретонца, будто бы тот счел своей обязанностью не оставлять графиню Шатобриан на чужбине, тем более что она сказала ему, что граф приказал это. Только в Фонтенбло в нем проснулось недоверие, потому что там он услышал в первый раз, что графиня не хочет более носить имя своего мужа, и тогда он решил во что бы то ни стало вернуться домой и спросить господина: что ему делать? Граф не имел повода сомневаться в истине этого рассказа, потому что всегда считал Батиста порядочным малым и вдобавок простоватым и неспособным на хитрости. Он приказал по обыкновению наказать бретонца плетьми, как наказывал
