Письмо это глубоко огорчило графиню Шатобриан, не потому только что она узнала о новой измене короля, но в нем была беспристрастная оценка личности ее возлюбленного, предрекавшая ему бесславную будущность, и прямо высказывался взгляд на ее любовь, как на несчастье, от которого она должна искать спасения. Но может ли любящее сердце сразу отказаться от надежды на счастье? Для этого нужна продолжительная борьба и ряд печальных разочарований, чтобы окончательно потерять веру в любимого человека. Мы прибегаем к всевозможным софизмам, чтобы оправдать его поступки в наших собственных глазах, и инстинктивно, путем самообольщения, приходим к выводам, которые обезоруживают нас и делают невозможным всякое нравственное сопротивление!
Известное разочарование началось для Франциски при первом открытии, что любимый человек не вполне соответствует идеалу, взлелеянному ее сердцем. Она особенно почувствовала это в день смерти королевы Клавдии и, возмущенная до глубины души эгоизмом короля, решилась прямо высказать ему свое неудовольствие. Король употребил тогда все усилия, чтобы успокоить ее и сгладить неприятное впечатление, потому что своим противодействием она внушила ему известного рода уважение к своей личности. Тем не менее этот случай показал ей, что она не должна ожидать от короля особенно нежного внимания к ее чувствам, и она мысленно навсегда отказалась от подобных притязаний в тот момент, когда упрекала его за то, что он оставил ее одну на произвол парижской черни, и когда делала вид, что прощает ему смерть Семблансэ. Вряд ли также можно допустить, что она окончательно успокоилась относительно свидания короля с Дианой Брезе. Но любовь была сильнее гнева; после разговора с Бюде и Маргаритой она уверила себя, что приключение в павильоне – наглая клевета и что вопрос этот должен быть покончен и забыт. После этого ей нетрудно было оправдать короля и во всем остальном.
«Чтобы ни говорили люди, – думала Франциска, – но он не мог дать мне лучшего доказательства своей привязанности, как поручив меня попечению своей матери. Он желает дружеского сближения между двумя особами, которые для него всего дороже. Разве он виноват в том, что я не могу заслужить расположения его матери? Что же касается истории с мадемуазель Волан, о которой пишет Лотрек, то я убеждена, что в действительности ничего подобного не было и что эта история в высшей степени преувеличена. Я не понимаю, какое тут преступление совершил король! Он встретил молодую красивую девушку, и она понравилась ему. Боже мой, неужели из любви ко мне он должен утратить чувство и понимание изящного, которым он одарен от рождения и которое побуждает его преклоняться перед всем прекрасным в природе и в произведениях искусства. Если бы это случилось, то я считала бы своим долгом последовать примеру мадемуазель Волан и обезобразить себя, чтобы он не отступал от своей великой роли – покровителя искусства. Впрочем, что понимает в любовных делах такой суровый воин, как Лотрек? Если я обратилась к нему, то сделала это почти исключительно с целью получить подробные сведения о ходе военных событий, потому что у короля нет достаточно времени, чтобы писать мне. Затем я хотела также узнать, могу ли я в чем-нибудь рассчитывать на помощь брата, но убедилась, что любовники не должны вмешивать посторонних людей в свои дела, так как никто не может дать им полезного совета. Флорентин всегда давал мне дурные советы, а Маргарита, Бюде и Маро вряд ли правы, убеждая меня, что я должна остаться в Фонтенбло, несмотря на все преследования королевы-матери, и что в противном случае я лишу себя того положения, которое назначено мне королем. Как будто между мной и Франциском может быть поднят вопрос о каких-либо формальностях! Не лучше ли мне прямо отправиться в замок Фуа? Лотрек должен будет согласиться, что я буду там в такой же безопасности, как и в аббатстве Святой Женевьевы».
Таким образом, графиня Шатобриан употребляла все усилия, чтобы сохранить во что бы то ни стало веру в любовь короля. Только эта вера и поддерживала ее. Она написала Лотреку вовсе не из тех побуждений, какие она перечисляла, беседуя наедине с собой. Гордость ее была задета оскорбительным обхождением герцогини Ангулемской, и она надеялась, что брат выведет ее из того унизительного положения, в котором она очутилась после отъезда короля; но теперь все это казалось ей второстепенным делом и она досадовала на себя, зачем дала повод своему брату написать ей письмо, разрушившее единственную надежду ее жизни. Она не могла последовать его совету, пока в сердце ее оставалась хотя тень надежды.
Была уже поздняя осень; холодный ветер осыпал сухими листьями пустынный двор, на который выходили окна графини Шатобриан. Она сидела у одного из них и задумчиво смотрела на темные тучи и на старый густой лес, черневший перед ее глазами. Письмо Лотрека, лежавшее около нее, не могло долее привлекать ее внимания.
«Я не должна придавать особенного значения рассуждениям Лотрека о настоящей войне, – думала она. – У него односторонний взгляд на короля; он судит о военных делах со своей точки зрения и считает свои мнения непогрешимыми…»
В это время в Фонтенбло царила мертвая тишина. Двор давно переехал в Париж; в замке осталась одна Франциска, которая не в состоянии была долее выносить злобных выходок герцогини Ангулемской. Друзья Франциски советовали ей не выезжать из королевского дома до последней возможности, ради ее дальнейшей будущности. К числу этих друзей принадлежал Маро, который несколько месяцев тому назад спас ее от народной ярости своим советом. Она не знала этого, но всегда охотно виделась с поэтом, который в легких, общедоступных формах способствовал развитию самостоятельной умственной жизни при французском дворе. Его общественное положение, несмотря на милость короля, было незавидное. Хотя Франциск I при своем свободомыслии не обращал особенного внимания на низкое происхождение поэта и оказывал ему почет, но все-таки не мог настолько возвыситься над своими современниками, чтобы окончательно упустить из виду это обстоятельство. Маро оставался для него сыном камердинера, который возвысился его милостью и держался ею. Поэзия во Франции не имела еще тогда никакого определенного характера и выработанной литературной формы, и Маро не мог создать ее при неблагоприятных условиях своей жизни. Тем не менее, поэт сознавал свое высокое призвание и его насмешливое обращение могло бы озлобить придворных, если бы он не обезоруживал их своим добродушием и неистощимой веселостью.
Маро, всем обязанный своему таланту, живо интересовался судьбой Франциски, так как она могла занять высокое общественное положение только благодаря своим личным достоинствам, а не в силу каких-либо прав. Та же скрытая оппозиция против сословных преимуществ побуждала поэта сочувственно относиться к реформации, которая в это время уже имела многочисленных адептов в западной Европе. Он не стесняясь говорил с Франциской о новом религиозном движении и даже раз прямо высказал свое убеждение, что если ей удастся склонить короля к реформации, то она сможет играть видную роль во Франции.
– Тогда, – добавил Маро, – ваш развод с графом Шатобрианом не представит никаких затруднений и не будет никакой надобности хлопотать о разрешении папы. Вы сделаетесь французской королевой и подобно супруге Клодвига будете иметь громадное влияние на образование и духовную жизнь французской нации.
Графиня Шатобриан выслушала поэта с недоверчивой улыбкой, но слова его глубоко запали в ее душу, потому что подобные разговоры и намеки она часто слышала как от самого Маро, так и от Бюде и Маргариты. Идея церковной реформы служила главной связующей нитью между этими людьми и Франциской, так как они думали действовать через нее на короля.
По их мнению, графиня Шатобриан не должна была уезжать из королевского замка, потому что в противном случае правительница употребит все средства, чтобы очернить ее в мнении своего сына, и несомненно будет иметь успех. После прощальной сцены в галерее все считали графиню нареченной невестой короля, которую он официально поручил покровительству своей матери. Никому не покажется странным, что она осталась в уединенном Фонтенбло; но если она уедет отсюда куда бы то ни было, кроме отеля Турнель в Париже, где помещалась правительница, то для последней это будет желанным предлогом, чтобы торжественно отказаться от роли покровительницы. При этом герцогиня Ангулемская постарается придать удалению Франциски возможно большую огласку, чтобы навсегда затруднить ей доступ ко двору, даже в случае возвращения короля на родину.
Однако, несмотря на эти доводы, Франциска все более и более убеждалась в необходимости оставить Фонтенбло. Правительница, переезжая со двором в Париж, не сделала никаких распоряжений относительно содержания графини и оставила ее почти без прислуги.
– Кто заставляет ее оставаться в Фонтенбло! – говорила герцогиня Ангулемская. – Если ей не нравится мое общество и она не находит меня достаточно любезной, то пусть сама заботится о своем содержании…
Между тем бедная Франциска поневоле должна была избегать общества герцогини, которая не только была холодна с ней, но и оскорбляла ее при всяком удобном случае, чтобы сделать невыносимым ее дальнейшее пребывание при дворе Франциска уже несколько недель оставалась одна в Фонтенбло, где она должна была испытывать всевозможные лишения. Не получая никаких известий от своих друзей из Парижа, она написала Лотреку в надежде, что он сообщит ей о судьбе короля и научит, как выйти из затруднительного положения. Письмо Лотрека привело ее в еще более печальное настроение духа; она увидела всю беспомощность своего положения и не знала, на что решиться.
Ее грустные размышления были прерваны приездом Маро, который вошел в комнату в сопровождении Бернара, единственного слуги, оставшегося в Фонтенбло.
Подобные посещения не были безопасны для поэта, который существовал в полной зависимости от правительницы. Бюде уже возбудил против себя ее неудовольствие своей дружбой с Франциской. Между тем война затянулась; вследствие продолжительного отсутствия короля положение лиц, не пользующихся расположением правительницы, становилось затруднительнее со дня на день. Нужно было немало отваги со стороны Бюде и Маро, чтобы поддерживать сношения с графиней в такое время, когда чуть ли не ежедневно распространялись о короле новые неблагоприятные слухи. То будто бы король проиграл большую битву, то заболел чумой, свирепствовавшей в Милане, то умер. Никто не верил известиям, которые сообщала правительница, хотя помимо ее трудно было получить непосредственные сведения о ходе военных событий.
Ввиду всего этого мы не можем ставить в упрек Маро, что, отправляясь в Фонтенбло, он принимал все меры предосторожности, чтобы кто-нибудь из придворных не увидел его, и приходил в смущение, когда это не удавалось ему. Но этот раз он также явился к Франциске совершенно растерянный, потому что на опушке леса, где дорога поворачивала к замку, он неожиданно встретил нескольких монахов, ехавших на мулах, и ему показалось, что в числе их был Флорентин, од влиянием этого впечатления он тотчас же свернул с дороги и, оставив свою лошадь у угольщика, вечером прокрался в замок, предварительно расспросив Бернара, не приезжал ли прелат. Слуга ответил, что у графини никого нет, и дал торжественное обещание, что не впустит прелата, не уведомив об этом господина Маро. Графиня Шатобриан была убеждена, что Маро ошибся, потому что Флорентин не был в Фонтенбло со дня отъезда двора, и несколько раз извинялся перед нею письменно, ссылаясь на недостаток времени и уговаривая ее приехать в Париж.
– Может быть, и в самом деле у него нет времени, – возразил Маро, заняв свое обычное место около огня, горевшего в камине. – Оставаясь праздным, нельзя сделаться в такие молодые годы кандидатом на первое вакантное место епископа, а наша правительница за свои милости требует усиленной работы…
– Что может заставить его приехать ко мне в такую ненастную погоду?
– Я видел внизу всадника в графской ливрее Фуа…
– Вы знаете, что я не могу позволить себе такой роскоши! Это гонец от Лотрека; он привез мне ответ на письмо, о котором я вам говорила.
– Это вероятно и побудило прелата приехать сюда! Я видел вчера этого человека в отеле Турнель и только теперь вспомнил об этом!.. Не подлежит сомнению, что Лотрек в своих депешах правительнице писал ей о вас и она сочла нужным послать сюда для переговоров красноречивого прелата. Только на этот раз, Бога ради, вооружитесь твердостью и не давайте уговорить себя к отъезду из Фонтенбло. Ни один из ваших друзей не посоветует вам променять это чистилище на ад, ожидающий вас в отеле Турнель.
– В настоящем случае, мой дорогой Маро, я не могу последовать вашему совету, потому что разделяю мнение тех, которые считают мой отъезд из Фонтенбло необходимым.
Маро хотел возразить, но она остановила его движением руки и продолжала:
– Во-первых, я не верю, будто бы моя репутация и будущность зависят от того, где я буду выжидать возвращения короля: здесь или в Париже! Во-вторых, я убеждена, что это намеренно выдумано правительницей, чтобы иметь возможность мучить меня, вывести из терпения и принудить к какой-нибудь оскорбительной сцене, которая послужит ей предлогом для моего удаления. Мое отношение к королю настолько серьезно, что он не может придавать особенного значения тому, где я буду жить в его отсутствие. Затем, в моем положении не может быть ничего унизительнее, как выносить долее всевозможные материальные лишения в самых необходимых потребностях жизни. Даже теперь, – добавила она, улыбаясь, – я едва буду в состоянии подать вам сколько-нибудь приличный ужин, мой добрый Маро, хотя мне придется употребить на это все запасы нашей несчастной крепости! Вы, верно, проголодались после верховой езды…
– Но почему вы не позволяете мне намекнуть на это герцогине Ангулемской? – возразил со смехом обезоруженный поэт.
– Нет, Маро, я считаю правительницу своей матерью и не хочу ставить ее в неловкое положение. Тут есть еще одна причина… Но что это? Мне послышался шум в галерее, а на этой стороне замка никто не живет теперь.
Графиня Шатобриан сидела со своим гостем в той самой комнате, где происходил поединок между королем и графом Шатобрианом. Франциска особенно любила эту комнату, потому что здесь она всегда виделась с королем в те счастливые дни, когда он так часто посещал ее. Хотя потайная дверь была наглухо заперта, но Франциска слышала, что кто-то подошел к ней и прижал пружину.
Это был Флорентин. Маро не ошибся, говоря, что видел его. Молодой прелат, приехав в Фонтенбло, остановился у придворного капеллана, жившего на другой стороне замка, и собрал у него все необходимые сведения об образе жизни графини Шатобриан. Чтобы не идти по двору под проливным дождем, Флорентин хотел сперва убедиться, нельзя ли проникнуть в комнаты Франциски через потаенную дверь. К этому побуждала его, также усвоенная им, привычка входить неожиданным способом, чтобы застать кого-нибудь врасплох или подслушать, что говорилось в доме. Пройдя по темной галерее с фонарем в руках, он остановился перед изображением нимфы, чтобы убедиться, нет ли где щели, через которую можно было бы видеть то, что происходит в комнатах графини. Обманувшись в своих ожиданиях, он нажал пружину и слегка толкнул потаенную дверь, но она оказалась запертой на задвижку. Вслед за тем он услышал возглас Франциски и чей-то мужской голос, но не мог разобрать слов, несмотря на все усилия. Однако и это открытие имело цену для Флорентина; он погасил свой фонарь и, поставив его перед дверью, направился ощупью к ближайшему выходу из галереи в сад. Всевозможные планы быстро сменялись в его голове вследствие предположения, что у Франциски есть еще любовник помимо короля или что, по крайней мере, можно будет обвинить ее в этом. Вопрос для Флорентина вовсе не заключался в том, чтобы возбудить ревность короля; ему только необходимо было настолько запятнать репутацию графини Шатобриан, чтобы это послужило поводом к ее разрыву с королем.
Флорентин терялся в догадках относительно того, кто мог быть у графини; встретившись утром с Маро, он не заметил его, и ему было также известно, что Бюде остался в Париже…
Занятый этими размышлениями, прелат вошел другим ходом со двора и обратился к Бернару с двусмысленным вопросом: не помешает ли он графине своим посещением?
Старый слуга не забыл обещания, данного Маро, и вежливо попросил прелата подождать в прихожей, пока он доложит графине о приходе его преосвященства.
– Не беспокойся! – прервал его поспешно прелат. – Служитель алтаря может входить во всякое время без доклада. Надеюсь, что у графини нет никого из посторонних.
– Никого, насколько мне известно, – ответил Бернар.
– Ты должен был бы знать это. Значит, я могу войти, – сказал Флорентин, направляясь к двери.
– Нет, господин прелат, это невозможно! Мне не велено впускать кого-либо к графине без ее особого распоряжения; в настоящем случае я готов лучше навлечь на себя ваше неудовольствие, нежели отступить от своей обязанности. Не угодно ли вам подождать здесь несколько минут?
С этими словами Бернар вежливо указал на кресло прелату и вышел, захлопнув за собой дверь.
Флорентин окончательно убедился, что у графини в гостях ее возлюбленный, которого она должна скрывать, и со свойственною ему наглостью, после некоторого раздумья отворил дверь и последовал за слугой. Когда он вошел в первую комнату, у него появилось опасение встретить какого-нибудь сеньора, который может наказать его за дерзкий поступок, но жгучее чувство ревности гнало его вперед помимо всех других соображений. Он не мог забыть сцены в аббатстве Святой Женевьевы и свои ощущения в тот момент, когда Франциска едва не отдалась ему. Он уступил ее королю только потому, что это был для него единственный путь к достижению почестей; но мысль, что он должен отказаться от нее для первого встречного, приводила его в бешенство.
Он поспешно схватился за ручку второй двери, но оказалось, что Бернар запер ее на ключ из боязни, что прелат пойдет за ним. Уверенность, что он помешал нежному свиданию, заставляла Флорентина испытывать все мучения ревности, хотя он ясно сознавал, что должен радоваться такому открытию и воспользоваться им на погибель графини.
Когда Бернар доложил о приходе Флорентина, Маро окончательно растерялся; даже графиня Шатобриан была сильно смущена: она решила не подвергать поэта гневу правительницы и не предвидела для себя ничего доброго от этого посещения. Поведение Флорентина ясно показывало, что он перешел на сторону правительницы, так что даже Франциска, при всей своей доверчивости, не могла не видеть этого, но сознавала, что было слишком неблагоразумно отказать ему в приеме. Маро не советовал ей раздражать врага, и даже Бернар робко заметил, что г-н прелат, по-видимому, в дурном расположении духа и чем скорее примет его графиня, тем лучше.
Для Маро не оставалось иного способа к бегству, кроме выхода в галерею, но Франциске казалось неудобным проводить поэта через потаенную дверь, так как король не желал, чтобы кто-либо из посторонних знал о ее существовании.
– Я поневоле должна спрятать вас куда-нибудь, мосье Клеман! – сказала графиня. – Войдите сюда в прихожую, вооружитесь терпением и сидите тихо. Бернар, попроси господина прелата в соседнюю комнату!
– Позвольте вам заметить, графиня…
– Скорее, Бернар! Я хочу избавиться от его присутствия.
Бернар ушел. Маро сел в темной прихожей; Франциска шутя посоветовала ему воспользоваться уединением и сочинить какие-нибудь стихи; задернув шелковую занавесь, она удалилась в соседнюю комнату. Только в ту минуту, когда прелат вошел в противоположную дверь, Франциска заметила свою оплошность, против которой, вероятно, хотел предостеречь ее Бернар. Стол к ужину был накрыт, и на нем поставлено три прибора; хотя Бернар поспешно подошел к столу, делая вид, что только что поставил третий прибор для неожиданного гостя, но обстоятельство это не ускользнуло от внимания прелата.
Когда слуга вышел из комнаты, Флорентин указал рукой на стол и с иронической улыбкой выразил сожаление, что своим появлением помешал дружескому ужину.
– Ты видишь, Бернар не разделяет твоего мнения; он поставил и тебе прибор, – возразила графиня, досадуя на то, что ей приходится лгать и пригласить Флорентина к ужину, на который рассчитывал проголодавшийся Маро.
– Должно быть, Бернар предполагает, что для духовного лица нужно приготовить два прибора.
– Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не знаешь, что здесь Химена и она будет ужинать с нами.
– В таком случае прикажи подать четвертый прибор.
– Разве ты привез кого-нибудь с собой?
– Нет, он приехал отдельно.
– О ком ты говоришь?
– Ты еще спрашиваешь меня! Перестань, пожалуйста, разыгрывать комедию; тебе не удастся обмануть меня. Однако ты делаешь быстрые успехи в науке жизни, но забываешь, что твое положение в свете висит на волоске, потому что зависит от королевской милости, и что, едва порвется этот волосок, ты будешь выброшена на произвол судьбы.
– Ты, кажется, не в полном уме, и я не нахожу никакого смысла в твоей проповеди.
– Я хочу уличить тебя во лжи и в обмане!
– Ты сам, Флорентин, потерял всякую совесть! Уйди от меня сию же минуту и никогда больше не показывайся мне на глаза! В аббатстве Святой Женевьевы ты представлял мне сближение с королем в самых заманчивых красках и сам толкнул меня на новый путь, не подозревая во мне чувства любви и преданности к королю, которое одно могло служить если не оправданием, то извинением моего поступка. После отъезда короля ты, не стесняясь, изменил мне и даже почувствовал ко мне неприязнь, когда увидел, что все выгоды на стороне моих врагов. Ты открыл мне все тайны своего порочного сердца и, несмотря на это, осмеливаешься толковать о нравственности! Прочь отсюда, негодный человек, ты недостоин священнической одежды, которую ты носишь благодаря своему званию!
