Узнав про эту подробность, де Бодье пригорюнился. Его мечта открыть в будущем свой винодельческий заводик, чтобы создавать на нем вина по рецептам табуитов, пошла прахом. Огонь являл собой неотъемлемую часть технологии возгонки и очистки спирта, без которых использовать тот для производства крепленых вин было нельзя. Ладно хоть гранд-селадор сдержал свое слово и за те дни, что мы гостили на станции, показал нашему механику внутренности Неутомимого Трудяги, а также «черную грязь» из контейнеров Макферсона. Приобщение Гуго к великой тайне повергло того в эйфорию и заставило забыть о винодельческих прожектах. Разве что когда Сенатор вкушал портвейн, после каждого выпитого стакана он качал головой и издавал печальный вздох, вспоминая невзначай о несбыточных светлых грезах…
В обратный путь «Гольфстрим» двинулся, став легче почти на шестьдесят тонн, и потому катился заметно резвее, нежели груженый. Тамбурини-младший продолжал всматриваться в даль с марсовой мачты, но так и не видел ни змеев-колоссов, ни вактов, ни вообще сколько-нибудь достойной цели для наших орудий. Что ж поделать – самый что ни на есть настоящий край света. Вон они, склоны Великого Восточного плато: тянутся по левому борту нескончаемой стеной и видны невооруженным глазом. Все, что здесь можно обыскать, давно обыскано вплоть до границ Брошенного мира, и все ценное, что при этом было найдено, вывезено отсюда еще пару веков назад.
Зверье также не жаловало бесплодные окраины мира. Оно обитало в основном там, где приходящие из Антарктики ливни сбирались на склонах плато в бурные потоки, а затем стекали вниз, заполняя мутной водой впадины и котловины – места традиционного водопоя атлантической фауны. По пути в Бискайскую долину мы не наткнулись ни на одно такое место. И теперь, возвращаясь в Гексатурм по собственным следам, я мог бы даже заключить с Дарио пари насчет того, что в этом рейсе нам вряд ли посчастливится увидеть тварь крупнее обычной змеи или черепахи.
Хороший выдался рейс, что ни говори. В эти дни я, Долорес, Гуго и Физз практически вернулись в старые добрые времена, когда мы были по-настоящему свободны и колесили по миру, зная, что в любом из его уголков нас встретят как друзей. И сколько теперь осталось таких уголков? Раз-два и обчелся. Но как бы то ни было, они еще существовали, а значит, не все для нас было потеряно…
Так думал я, вращая штурвал и приближая тот час, когда на горизонте вновь покажутся башни Гексатурма, который сегодня мы имели право называть своим домом и убежищем. Думал и не знал, что на самом деле единственное убежище, которое у нас осталось, находилось здесь, на «Гольфстриме». И что некогда неприступная крепость табуитов больше не могла служить нам защитой…
Тревожный окрик Малабониты прозвучал так внезапно, что я, умиротворенный погожим утром и неторопливой ездой, не сразу уразумел, что стряслось. «Заснула и сорвалась с мачты!» – первое, что промелькнуло у меня в мыслях, хотя, если бы это было так, я непременно увидел бы, как наша впередсмотрящая брякнулась на палубу. Но этого не произошло. Долорес продолжала стоять на марсе и кричать… нет, вовсе не ругательства, а призывала меня остановиться. И я, естественно, не имел права ей не подчиниться.
– Стоп колеса! – крикнул я в коммуникатор моторного отсека и, застопорив штурвал, поспешил на палубу…
– Что стряслось? – задрав голову, спросил я Долорес полминуты спустя, когда истребитель остановился и грохот колес умолк.
– Живо лезь сюда,
– Вот дерьмо! – пробормотал я и, отерев потные руки о комбинезон, покарабкался на мачту так быстро, как только мог…
Судя по карте, Моя Радость должна была вот-вот узреть башни Гексатурма. Именно их верхушки она только что и заметила. И хотя извещать меня об этом было необязательно – все мы и так знали, что к полудню доберемся до крепости, – тем не менее Малабонита не только сделала это, но и подняла тревогу.
И, надо думать, неспроста, раз у нее даже не нашлось слов, чтобы описать то, что она увидела на горизонте…
Все до единой башни были на месте и маячили на фоне затянутого рассветной дымкой далекого склона Африканского плато. Однако что за ерунда: две из них – вторая и четвертая – изменились совершенно невероятным образом! Та ненормальная башня, что была ближе к нам, стала на целую четверть короче и выглядела так, словно ее верхушку откусил какой-то исполинский монстр. А другая, будучи надломленной в верхней трети, накренилась на запад. И теперь она выступала из некогда стройного ряда знаменитых на всю Атлантику символов Гексатурма, словно сильно расшатанный зуб из череды здоровых зубов.
