Как уже было сказано, я поселился здесь с целью навести порядок в собственном прошлом, реконструировав на бумаге те цепочки событий, которые привели к тому, что мне пришлось поставить перед собой такую задачу. И выбрал гранд-отель «Европа» отчасти потому, что здесь вряд ли могло произойти нечто достойное моего пера и способное отвлечь меня от скрупулезного исполнения моей миссии. И все же история Абдула о его недавнем прошлом настолько меня поразила, что я чувствовал себя обязанным запечатлеть ее на бумаге, изо всех сил стараясь отогнать от себя мысль, что моя собственная история на таком фоне будет выглядеть весьма бледно. Единственным приемлемым оправданием нешуточной траты моего времени и энергии на воссоздание личной драмы, в которой протагонист в горностаевой мантии, утопая в роскоши, шествует навстречу своей погибели, — и если ему суждено пасть, то падет он на мягкие атласные подушки, — служило то, что, в конце концов, это была моя история, сильнейшим образом на меня повлиявшая. Я должен был рассказать историю Абдула. Все европейские писатели должны рассказывать истории всех абдулов, пока среди наших читателей не останется никого, кто бы не осознал, что до сих пор жил в прошлом.
В любом случае я законспектировал то, что он мне поведал; и все, что мне еще предстоит услышать от него в дальнейшем, я попытаюсь записать как можно точнее, хотя на данный момент не представляю, как мне воспользоваться его откровениями. Возможно, пригодится когда-нибудь для новой книги.
Мне в любом случае еще придется решить, как поступить с этими заметками. Знаю, что мне никто не поверит, если скажу, что историю своих взаимоотношений с Клио я по преимуществу пишу для себя, ибо страдаю профессиональной деформацией: по-настоящему я способен испытывать переживания только после того, как предам их бумаге. Тот, кто сомневается в отсутствии каких-либо намерений с моей стороны, вероятно, тоже прав — слишком уж у меня писательская натура, чтобы в какой-то момент не задуматься о публикации. Но тогда в лучшем случае я использую эти заметки в качестве ее фундамента, отдав предпочтение роману, в котором изложу свой материал в форме художественного повествования. Я нареку Клио другим именем и буду вынужден смягчить реальные события ради придания им большего правдоподобия. Только мне вовсе не хочется думать об этом сейчас.
Кстати, я собирался писать совсем другую книгу. Своему издателю я обещал роман о туризме. Надо бы уточнить у моего менеджера, но подозреваю, что мне уже даже перевели приличный аванс. Та книга была идеей Клио. Это тоже целая история, которую мне еще предстоит рассказать. Мне еще столько всего предстоит рассказать. В любом случае я рад, что могу вдосталь черпать истории из своего прошлого, ибо понятия не имею, какое придумать для себя будущее, после того как выполню поставленную перед собой задачу.
Стоило мне записать последнее предложение, как в номер ко мне постучали. Я накинул пиджак и открыл дверь. Это была Луиза, одна из горничных. Я поблагодарил ее за приход, выразил сожаление, что, увы, ничего не заказывал, но, желая сделать ей приятное, обещал тут же восполнить данное упущение.
— Мои искренние извинения за беспокойство, маэстро Леонард, — сказала Луиза, — но мне велели пригласить вас на церемонию.
— Я весьма польщен, — ответил я, — невзирая на то, что пока не могу представить себе, о какой именно церемонии идет речь.
— Новый владелец попросил меня пригласить всех завсегдатаев отеля в фойе. Никто из нас не знает, что он задумал. Господин Ванг любит сюрпризы. Если хотите, я скажу ему, что вы не сможете прийти.
— Нет, ни в коем случае. Для меня большая честь, что меня уже причислили к завсегдатаям, к тому же по чистому совпадению я обожаю церемонии. Я спущусь через минуту.
В фойе, широко расставив ноги, стоял облаченный в черный костюм господин Ванг со своим переводчиком. Он покачивался с пятки на носок, демонстрируя терпение и готовность подождать, пока все соберутся. Переводчик настолько серьезно относился к своим обязанностям, что, пока его чревовещатель молчал, даже не позволял себе какого-либо выражения на лице. Рядом с ними образовался круг, которому, похоже, было совестно принять идеальную форму. Большинство присутствующих притворялись, что случайно оказались в фойе и решили ненадолго задержаться. Пришли все мои знакомые, кроме Пательского.
Я заметил, что сменилась мебель. Вместо потертых, обитых пыльно-розовым велюром диванов перед камином под портретом Паганини теперь разместились добротные кожаные «честерфилды». Нельзя отрицать, что это было улучшением. Прежний велюр выглядел как плешивое футбольное поле, а сама мебель не представляла собой ни малейшей ценности, оправдывающей приобретение новой обивки. Фойе, претендующее на звание парадного входа в роскошный отель, вполне гармонировало с помпезными объемами блестящих кожаных «честерфилдов».
