Офелии пришлось признать: обитатели двадцать второго ковчега были замечательными слушателями. Они проявляли живейший интерес ко всему, что им совали под нос, с расширенными глазами рассматривая, щупая и нюхая каждый предмет, словно не было в мире ничего более замечательного, и при этом без всякого инстинктивного желания чем-либо завладеть.
Офелия замедлила шаг, проходя мимо посудной лавки, покинутой, как и все остальные дома.
Она и не взглянула на красивые фаянсовые тарелки, уже покрывшиеся пылью. Ее глаза были прикованы к собственному отражению в витрине. Она подняла руку; оно подняло руку. Она отступила; оно отступило. Она высунула язык; оно высунуло язык. Оно вело себя как нормальное отражение. И всё же.
КТО Я?
Отголосок не остался в Центре, как подумала Офелия. Без ее ведома он последовал за ней, словно вторая тень, добравшись до фонографического устройства Уолтера.
Теперь она понимала, что обязана отголоску жизнью.
Это он в дирижабле привлек ее внимание к колокольне прямо перед столкновением, которое стало бы для них роковым – и для нее, и для всех пассажиров. Она чувствовала неудовлетворенность из-за невозможности общаться с ним, но и ужас при мысли, что у нее это может получиться, а больше всего она торжествовала, представляя, как наблюдатели стучат по маленькому металлическому попугаю, отныне онемевшему навсегда.
«А вдруг Лазарус прав? – подумала она, и ее взволнованное лицо отразилось в витрине посудной лавки. – Вдруг я иду по тому же пути, что и Евлалия Дийё? Вдруг, вдохнув долю своей человеческой сущности в отголосок, я теперь получу взамен частицу его природы? Вдруг я стану воспроизводить внешность любого, кто мне встретится?»
Глаза Офелии переместились с отражения на Элизабет за ее спиной. Офелия сразу не заметила девушку, но та сидела на невысокой стенке из старого камня, ограждающей сад дома напротив. Подогнув под себя одну ногу и свесив другую, Элизабет походила на кузнечика, прыгнувшего ей на колено, которого она и рассматривала с задумчивым видом.
– Я из большой многодетной семьи.
Офелия на мгновение задумалась, к кому Элизабет обращается – к ней или к кузнечику. Опухшие веки тяжело нависали над ее глазами; казалось, она пребывает на грани сна и бодрствования.
– Я не была ни старшей, ни младшей. Я помню наш дом, всегда очень шумный, с толкотней на лестницах, запахами кухни, взрывами голосов. Утомительный дом, – вздохнула она, – но он был моим. Я так думала.
Элизабет отвернулась от кузнечика и взглянула в лицо Офелии. Ее длинные рыжеватые волосы – самое красивое в ее внешнем облике – давно пора было вымыть.
– Однажды ночью я проснулась у совершенно незнакомых людей. Моя семья избавилась от меня. Одним ртом меньше, понимаешь? Я убежала на улицу. Там бы я и осталась, если бы не Леди Елена.
Она легонько стукнула сапогом по стене, словно пытаясь услышать звон крылышек предвестницы, которых больше там не было.
– Я была так близка к тому, чтобы расшифровать ее Книгу, так близка к тому, чтобы вернуть ей память… Мне плевать, узнаю ли я, кто такие Духи Семей. Я только хотела, чтобы она вспомнила мое имя.
Элизабет прикусила губу, обнажив дыру на месте резца там, куда пришелся удар локтя Космоса. Она потеряла зуб, чтобы вытащить Офелию из передряги; той следовало бы испытывать благодарность, но она чувствовала только желание силой стащить Элизабет со стенки.
– Ты действительно этого хочешь?
Элизабет нахмурилась: резкость вопроса застала ее врасплох.
– М-м-м-м?
– Остаться здесь. Ты этого хочешь?
– Не знаю.
– Хочешь вернуться с нами на Вавилон?
– Не знаю. Я больше не знаю, где мое место.
Офелия подумала, что хоть это у них общее, но, в отличие от Элизабет, существо, которое служило ей якорем, всё еще пребывало в этом мире.
Она смягчилась.
– Есть еще двадцать Духов Семей, которым ты можешь вернуть память.
– Я не знаю, – только и повторила Элизабет, переводя нерешительный взгляд на кузнечика.
Офелия оставила ее пребывать в сомнениях дальше, а сама направилась к большому цветущему полю за деревней. Амбруаз остановил свое кресло среди густо растущих одуванчиков. Наверняка он подул уже на множество венчиков, чтобы скрасить ожидание: шарф у него на шее был весь в пушинках. Он вздрогнул, заслышав шаги Офелии. Она с тем же вниманием, как и он, оглядела небо, что избавило обоих от необходимости посмотреть друг другу в лицо. Для появления лазарустата было еще слишком рано. Лагерь, где Лазарус оставил свою летающую машину, располагался за полями, и подозрительный Торн настоял на том, что пойдет с ним, несмотря на проблемы с ногой.
– На лбу у отца была
Не отводя очки от неба, Офелия скосила глаза к размытому пятну, туда, где смутным контуром проступало присутствие Амбруаза. Впервые после тайного совещания Офелии и Торна с Лазарусом юноша подал голос. Он говорил мягко, почти застенчиво, будто чувствовал, что между ними что-то переменилось.
Должна ли она сказать ему, что он отголосок человека, считавшегося пропавшим без вести сорок лет назад, а его отец – вовсе не его отец?
– Я немного погорячилась.
