Здешнее пространство, как и в общежитии, было завалено коробками с бракованными изделиями: беззубыми расческами, ломаной бижутерией, дырявыми горшками, погнутыми ложками – ничто из этого даже отдаленно не напоминало продукцию Рога изобилия. Офелия содрогнулась при мысли, что им с Торном никогда не удастся обнаружить причину, последствия которой бросались в глаза на каждом шагу.
Среди этой свалки Офелия обнаружила пенсне. Оно оказалось в плачевном состоянии – похоже, кто-то из сотрудников нечаянно сел на него. Единственное оставшееся стекло, да и то растресканное, свисало с оправы. Оно было черным.
Офелия подсунула его под очки, прижала к глазу. И тотчас всё окружающее преобразилось. Каждую перегородку, каждую лампу, каждый предмет окутывала жутковатая белесая дымка, которая непрерывно рассеивалась и снова сгущалась вокруг них. Вентиляторы, словно корабельные винты, нагнетали в пространство ту же дымку, и она расходилась по залу широкими концентрическими кругами.
– Что же это?..
Шепот из уст Офелии материализовался в такую же дымку, которая, в свой черед, разошлась вокруг нее.
Офелия попыталась схватить эту белесую субстанцию. Но ее собственная рука вдруг раздвоилась прямо у нее на глазах. Одна из рук была черной и такой же твердой, как стеклышко, прижатое к глазу; вторая – белая и расплывчатая – не совпадала с первой.
Но на этом сюрпризы не кончились.
При каждом движении или даже ничего не делая, Офелия отбрасывала вокруг себя часть своей тени. И временами эта тень, перед тем как окончательно рассеяться, возвращалась к ней в размытом виде, подобно вновь прихлынувшей волне, – такая неуловимая, что ее с трудом можно было заметить, несмотря на черное стеклышко пенсне.
Но Офелия видела не только тени. Она видела также и отголоски.
Значит, пенсне наблюдателей действовали как фотонегатив: они обнаруживали то, что было скрыто от невооруженного глаза. И тени, и отголоски бесследно исчезли, как только Офелия перестала рассматривать их в пенсне. Ей очень хотелось унести его с собой, но поврежденное стекло рассыпалось у нее в пальцах.
Итак, каждая вещь обладала тенью. Более того, тени и отголоски были различными проявлениями одного и того же феномена.
Ну что ж, это хорошее начало.
В поисках ответа Офелия обошла одну за другой все лаборатории и всюду обнаружила неработающие дистилляторы, грифельные доски, испещренные уравнениями, весы, похожие на те, которыми пользуются на почте, и множество других измерительных приборов. Усилившаяся физическая неловкость и боль от укуса Космоса не упростили ей задачу: она подолгу возилась с каждым ящиком, чтобы открыть его. А научные записи были настоящей абракадаброй.
И повсюду фигурировали два слова:
Офелия пробежала глазами приложения к отчету – в частности фотографии, подобные тем, что она видела в директорском архиве. На каждой из них было видно, как от тела Космоса отделяется тень, словно его подобие шагнуло в сторону от оригинала. К этим снимкам прилагались рисунки, в которых Офелия не без удивления сразу признала характерную манеру Секундины. На самом деле они представляли собой не законченные работы, а скорее наброски, и на всех без исключения фигурировал один и тот же темный силуэт. Внизу, под каждым из них, рукой сотрудника была проставлена дата.
Значит, Секундина видела тени людей? Но даже если и видела, почему ее рисунки были настолько важны – ведь в Центре девиаций умели фотографировать тени?
Офелия стала поспешно разыскивать отчет о себе самой. И нашла его в отдельном ящике. Этот документ был не таким подробным, как у Космоса, – с учетом того, что она приобщилась к альтернативной программе совсем недавно. Но в начале стояла всё та же фраза:
Однако Офелию ждал шок – ниже эта фраза изменилась:
