Камерон знал, что он высок и неуклюж, но и его отец такой же, и это, вероятно, нисколько не мешало ему привлекать женщин.
Камерон как-то раз осторожно спросил об этом мать: «За что ты полюбила отца? Он вроде бы не красавец». «Но он был такой милый», — ответила она.
Камерон не имел представления, о чем она говорила.
Он пришел в министерство юстиции и вошел в Большой зал с высоким потолком и декоративными алюминиевыми светильниками. Он не предвидел никаких проблем с получением санкции: генеральный прокурор, он же министр юстиции Джон Митчелл, был закадычным другом Никсона и руководителем его избирательной кампании в 1968 году.
Алюминиевая дверь лифта открылась. Камерон вошел и нажал кнопку шестого этажа.
* * *
За десять лет пребывания в Вашингтоне Мария научилась быть осторожной. Ее кабинет находился в коридоре, ведущем в анфиладу комнат генерального прокурора, и она не закрывала свою дверь, чтобы видеть, кто входит и выходит. Она была особенно настороже после трансляции выпуска «Сегодня», основанного на устроенной ею утечке информации. Она знала, что в Белом доме будет бурная реакция, и ждала, какую она приобретет форму.
Как только она увидела проходившего мимо одного из помощников Джона Эрлихмана, она вскочила со стула.
— У генерального прокурора совещание, и он просил не беспокоить его, — сказала она, перехватив посетителя. Она видела его раньше. Неуклюжий, долговязый и худой белый парень, пиджак на его плечах висел как на проволочной вешалке. Она знала людей такого типа: они умны и наивны одновременно. Она изобразила на лице самую дружелюбную улыбку.
— Могу ли я чем-то помочь вам?
— Это не такой вопрос, который можно обсуждать с секретарем, — раздраженно ответил он.
Мария насторожилась, почувствовав опасность. Но она всем своим видом выказывала готовность помочь.
— Тогда хорошо, что я не секретарь, — сказала она, — Я прокурор. Зовут меня Мария Саммерс.
Он явно с трудом соединял вместе две реальности: чернокожую женщину и юриста.
— Где вы учились? — скептически спросил он.
Вероятно, он ожидал услышать от нее название какого-нибудь захудалого негритянского колледжа, поэтому испытала удовольствие, непринужденно сказав:
— На юридическом факультете Чикагского университета.
Она не могла удержаться, чтобы в свою очередь не спросить:
— А вы?
— Я не юрист, — признался он. — Я изучал русский язык и литературу в Беркли. Камерон Дьюар.
— Я слышала о вас. Вы работали у Джона Эрлихмана. Почему бы нам не поговорить у меня в кабинете?
— Я подожду генерального прокурора.
— Это по поводу вчерашней Телепередачи?
Камерон украдкой огляделся. Никто их не слушал.
— Нам нужно что-то с этим делать, — безапелляционно сказала Мария. — И Правительство не может мириться с утечками подобного рода, — продолжала она с наигранным возмущением. — Это невозможно.
Молодой человек заговорил более мягким тоном:
— Так считает и президент.
— Но что нам делать?
— Нам нужно прослушивать телефонные разговоры Джаспера Мюррея.
Мария глотнула. Отлично, у него развязался язык, подумала она, но сказала другое:
— Правильно. Нужны жесткие меры. — Журналист, признающий, что получает конфиденциальную информацию из правительственных источников, представляет опасность для национальной безопасности.
— Совершенно верно. Не утруждайте себя писаниной. Сегодня я положу перед Митчеллом бланк на выдачу санкции. Я знаю, он будет рад подписать его.
— Спасибо.
Она заметила, что он бросил взгляд на ее бюст. Восприняв ее сначала как секретаря, потом как негритянку, сейчас он смотрел на нее как обладательницу пары грудей. Молодые люди столь предсказуемы.
— Это будет, что называется, чистая работа. — Эта фраза означала незаконное проникновение в чужое помещение. — В ФБР этим ведает Джо Хьюго.
— Я сейчас пойду к нему. — Штаб-квартира ФБР находилась в том же здании. — Спасибо за помощь, Мария.
— Не стоит благодарности, мистер Дьюар.
Некоторое время она наблюдала, как он уходил по коридору, а потом закрыла дверь своего кабинета. Она взяла трубку и набрала номер фирмы «Фосетт Реншо».
— Не могли бы вы записать, что я скажу, и передать Джорджу Джейксу? — попросила она.
* * *
Джо Хьюго, бледнолицему мужчине с выпуклыми голубыми глазами, было лет тридцать с лишним. Как все сотрудники ФБР, он носил невероятно консервативную одежду: простой серый костюм, белую рубашку, невзрачный галстук и черные, с тупыми носами ботинки. У самого Камерона во вкусах проявлялся консерватизм, но его неброский коричневый в полоску пиджак с широкими лацканами и брюки-клеш вдруг показались нескромными.
Камерон указал Хьюго, что работает у Эрлихмана, и сразу выложил цель своего визита:
Нам нужно прослушивать телефон тележурналиста Джаспера Мюррея.
Джо нахмурился.
— Прослушивание редакционного телефона программы «Сегодня»? Если это обнаружится…
Не редакционного, а домашнего. Те, кто сообщают ему конфиденциальную информацию, скорее всего, поздно вечером идут звонить ему домой из автомата.
— Так или иначе, это проблематично. ФБР теперь этим не занимается.
— Как? Почему?
— Мистер Гувер боится, что Бюро устроят разнос за других людей в правительстве.
