— Это возмутительно! Я непрерывно работала после окончания института. Восемь лет, ни дня не пропустив по болезни. Меня повышали в должности и давали дополнительные обязанности, в том числе работу с молодыми кадрами. А потом в один прекрасный день я узнаю, что мой муж — сотрудник Штази, и вскоре меня увольняют. После этого меня шесть раз приглашали на собеседование для приема на работу. Каждый раз школа была заинтересована, чтобы я приступала к работе как можно скорее. Тем не менее без объяснения причин они сообщали мне, что не могут дать мне эту работу. Знаешь почему?
— Тебя никто не хочет брать.
— Меня все хотели взять на работу. Я хороший учитель.
— Ты идеологически неблагонадежна. Ты будешь плохо влиять на впечатлительных молодых людей.
— У меня блестящая характеристика с последнего места работы.
— От Бернда Гельда, ты хочешь сказать. На него тоже заведено дело по подозрению в идеологической неблагонадежности.
Ребекка почувствовала, как холодный страх зашевелился у нее в груди. Она пыталась скрыть свои чувства. Как ужасно, что добрый, способный Бернд из — за нее попадет в беду. Я должна предупредить его, подумала она.
Но ее чувства не ускользнули от Ганса.
— Тебя это потрясло, не так ли? — процедил он сквозь зубы. — У меня всегда были подозрения насчет него. Он тебе нравился.
— Он хотел завести роман со мной, — сказала Ребекка. — Но я не хотела обманывать тебя. Только представь себе.
— Я вывел бы вас на чистую воду.
— Но вместо этого я вывела тебя на чистую воду.
— Я исполнял свои обязанности.
— Так вот, ты всячески препятствуешь, чтобы я получила работу. И обвиняешь меня в социальном паразитизме. Что я, по — твоему, должна делать — бежать на Запад?
— Эмиграция без разрешения является преступлением.
— Тем не менее многие так и поступают. Я слышала, число перебежчиков достигло почти тысячи в день. Учителя, врачи, инженеры, даже полицейские. А! — Она вдруг догадалась. — Не махнул ли туда сержант Шольц?
У Ганса забегали глаза.
— Не твое дело.
— Я вижу по твоему лицу. Значит, и Шольц подался на Запад. Ты знаешь, почему все эти уважаемые люди. Значит, и Шольц подался на Запад. Ты знаешь, почему все эти уважаемые люди становятся, на ваш взгляд, преступниками? Не потому ли, что они хотят жить в стране, где есть свободные выборы и так далее?
Ганс со злостью повысил голос:
— Свободные выборы дали нам Гитлера — они этого хотят?
— А если они не хотят жить там, где тайная полиция может делать все, что хочет? Представь себе, как неспокойно чувствуют себя люди.
— Только те, у кого есть тайные замыслы.
— А какой тайный замысел у меня, Ганс? Ну, давай, говори!
— Ты социальный паразит.
— Ты не даешь мне устроиться на работу, и ты же грозишь посадить меня в тюрьму, потому что я не работаю. Наверное, меня пошлют в исправительно-трудовой лагерь, те так ли? Тогда я буду работать, но платить мне не будут. Мне нравится коммунизм, в логике ему не откажешь. Почему же люди отчаянно пытаются бежать от него, хотела бы я знать.
— Твоя мать много раз говорила мне, что она никогда не эмигрирует на Запад. Она считает это бегством.
Ребекка не могла понять, куда он клонит.
— И что дальше?
— Если ты незаконно эмигрируешь, ты никогда не вернешься назад.
Ребекка поняла, что ей грозит, и впала в отчаяние.
Ганс торжествующе сказал:
— Ты никогда не увидишь свою семью.
* * *
Ребекка была сломлена. Она вышла из здания и дошла до автобусной остановки. С какой бы стороны она ни рассматривала создающуюся ситуацию, перспектива была безрадостной: она неизбежно либо теряла семью, либо свободу.
Подавленная, она поехала на автобусе в школу, в которой когда-то работала. Она никак не ожидала, что щемящее чувство тоски нахлынет на нее, когда вошла в вестибюль: детские голоса, запах меловой пыли и моющего средства, доски с расписаниями уроков, футбольные бутсы и надписи «Не бегать». К ней пришло осознание того, что она была счастлива, работая учителем. Это была важная и нужная работа, и она с ней хорошо справлялась. Она не допускала мысли, что бросит ее.
Бернд сидел в кабинете директора в черном вельветовом пиджаке. Ткань немного потерлась, но цвет шел ему. Он просиял от радости, когда она открыла дверь.
— Тебя назначили директором? — спросила она, хотя наперед знала ответ.
— Этого никогда не будет, — ответил он. — Тем не менее я занимаюсь этой работой, и она мне нравится. А наш прежний шеф Ансельм — директор большой школы в Гамбурге и получает вдвое больше. Как у тебя дела? Присаживайся.
Она села на стул и рассказала о собеседованиях.
— Это месть Ганса, — сказала она. — Не надо было выбрасывать из окна этот проклятый спичечный макет.
— Дело, наверное, не в этом, — засомневался Бернд. — Я видел нечто подобное раньше. Человек ненавидит того, кому причинил зло. Думаю, это потому, что жертва служит постоянным напоминанием, что он поступил постыдно.
Бернд был очень умен. Она скучала по нему.
— Боюсь, Ганс и тебя ненавидит. Он сказал мне, что ты у них под следствием за идеологическую неблагонадежность, поскольку ты написал мне хорошую характеристику.
